Book: Венера и воин



Венера и воин

Сьюзен Гастингс

Венера и воин

Предисловие

113 год до нашей эры. За несколько лет до этого германские племена кимберов, тевтонов и амбронов двинулись из области сегодняшней Ютландии в Дании на юг.

Наша история начинается в альпийской долине и Штайермарке.[1] Туда германцы проложили путь и поисках плодородной земли и новых пустошей, и там же случилась первая стычка с римлянами, которая закончилась уничтожением в 105 году до нашей эры тевтонов и в 101 году до нашей эры – кимберов.

Зигрун, дочь крестьянина из племени кимберов, попадает в рабство к римлянам. Для гордой, свободолюбивой девушки смерть кажется единственной возможностью избежать позора. Однако во враждебном Риме она встречает гладиатора Клаудиуса. Между двумя молодыми людьми рождается нежная любовь. Это происходит в мире, где человеческая жизнь дорого не ценится. Там, где героические дела измеряются величиной покоренных стран и числом уничтоженных или порабощенных народов, эта любовь подвергается невероятно трудным испытаниям.

Пояснения

Амика – лат. «подруга», проститутка.

Амфора – сосуд с двумя ручками для хранения вина, масла и т. п. Он крепко закрывался.

Аподетерий – раздевальня в римских банях.

Атриум – закрытый внутренний двор римского жилища.

Балинеум – помещение для купания, плавательный бассейн.

Вакх, Бахус – римский бог вина, то же, что греческий бог Дионис.

Гамониос – месяц луны в кельтском календаре (апрель – май).

Гесса – символическое табу определенных действий под угрозой смерти.

Гетера – греч. «спутница», образованная возлюбленная, девушка, доставляющая радость, проститутка более высокого уровня.

Донар – также Тор, германский бог, повелитель непогоды, грома. Изображался с поднятым молотом.

Жезл Тирса – жезл, украшенный листьями плюща и шишками итальянской сосны, атрибут Диониса-Вакха и его поклонниц.

Калиги – сандалии из прочной и грубой кожи, верх которых, как правило, был плетеным. Обувь древнеримских воинов.

Кальцеус – кожаные полусапоги с ремнями на икрах.

Кимберы – германское племя, выходцы из северной Ютландии, переселились на юг около 120 года до нашей эры.

Клине – кушетка, на которой обедали лежа.

Колумбарий – внутренность склепов с нишами, в которых хранились урны с пеплом кремированных.

Конвивиум – пирушка, попойка.

Курия – древнеримский сенат, также здание сената.

Латрине – лат. «отхожее место, туалет».

Лупанарий – лат. «бордель», публичный дом.

Матрона – лат. «дама», замужняя женщина.

Менада – греч. «безумная», впавшая в экстаз женщина, служащая культу Диониса-Вакха.

Меретрица – лат. «служащая», проститутка.

Нертус – германская богиня земли и плодородия.

Норна – также Вурд, Урд – в германской мифологии олицетворяющее судьбу божество, которое «прядет» нить человеческой жизни.

Один – также Вотан, в германской мифологии бог бури и мертвых. Позднее главный бог войны.

Палла – похожая на пальто накидка на столу.

Патриций – мужчина, принадлежавший к высшему слою древних римлян.

Перистиль – прямоугольный двор с садом на римской вилле, окруженный с четырех сторон крытой колоннадой.

Пила – лат. «колонна».

Плаустра – легкое транспортное средство.

Плебей – мужчина, принадлежавший к низшему слою древних римлян, был политически свободен, но не обладал полными правами.

Саккариа – большая повозка с массивными колесами.

Самониос – лунный месяц в кельтском календаре (октябрь – ноябрь), начало нового года в первую ночь этого месяца.

Сатир – молодой похотливый демон в образе человека в свите Диониса-Вакха, часто изображавшийся с лошадиными ушами, хвостом и копытами, а также с возбужденным мужским членом.

Симивизониус – месяц в кельтском календаре (май – июнь).

Синус Куманус – часть Средиземного моря, Неаполитанский залив.

Стола – почетные официальные одежды римских женщин.

Судатион – парное помещение в бане.

Тинг – герман. «собрание племен на совет».

Тирренское море – часть Средиземного моря.

Тога – верхняя одежда римского гражданина.

Триклиний – помещение, в котором в форме подковы стоят три кушетки, на которых возлежат обедающие.

Туника – древнеримская одежда для обоих полов, часто до колен длиной и без рукавов.

Фаллос – мужской член.

Фиал – плоская низкая чаша для питья и возлияний во время жертвоприношений.

Фрия – также Фрейя, Фрига, германская богиня любви, брака, плодородия, супруга Одина.

Хитон – длинная (до щиколоток) одежда из тонкой ткани с большим количеством складок, без пояса или с поясом.

Хламида – род плаща, надеваемого поверх хитона.

Целла меретрициа – комната для клиентов у проститутки.

Цизиум – легкая двухколесная повозка.

Циу – также Тиу, в германской мифологии бог сияющего неба и дня; позднее также бог войны и молнии.

Экседра – полукруглая ниша в стене с сиденьями.

Эос – греческая богиня зари.

Эрастес – согласно древнегреческим нравам, взрослый любовник и наставник младшего партнера-эроменоса.

Эроменос – малолетний возлюбленный, принимающий старшего партнера – Эрастеса.

Глава 1

Деревня в долине

Утренний туман поднимался из округлой долины, куда падали первые золотистые лучи солнца. Укрытая светло-серыми отрогами Альп, подобными защищающим ее рукам, деревня все еще была в тени.

В долине располагалось около двадцати длинных хижин. Из отверстий в крышах поднимался дым, люди начали просыпаться. Все дома тянулись с запада на восток. Через вход в южной стороне свет проникал в сумрачное внутреннее помещение жилища. Два ряда крепких деревянных подпорок ограничивали просторные сени. Налево и направо от прохода были стойла – быки и коровы беспокойно мычали. Где-то лаяли собаки, кудахтали куры.

Многочисленные скамейки и кушетки располагались вдоль стен вокруг разложенного в центре очага. Между камнями в очаге мерцал слабенький огонек.

Высокая девушка вышла из жилой комнаты в сени и потянулась. Она подхватила вязанку хвороста, лежавшего у двери, и понесла его к очагу. Железным крюком она поворошила в очаге, осторожно положила туда хворост и подождала, пока пламя охватит ветки. Только потом она стала класть более крупные куски дерева.

Тем временем с постели поднялась вторая женщина. Она была намного старше, в ее светлых волосах уже показались седые пряди. Обе женщины взяли большие глиняные сосуды и покинули дом. Их путь проходил мимо плетеного забора, огораживающего ржаное поле, к широкому ручью, протекавшему по долине. Женщины вышли на поросший травой берег и начали свой утренний туалет. Они сняли с себя одежду и вымылись в ледяной горной воде. Их светлая кожа покраснела.

Одежда обеих женщин состояла из льняной рубашки, доходившей до щиколоток, и юбки в сборках, подпоясанной широким кожаным ремнем. Единственным украшением были округлые металлические пластинки на поясе. Затем женщины начали расчесывать друг другу полосы и заплетать их в косы. У более молодой женщины были очень длинные светлые волосы, которые старшая заплела ей в косу в руку толщиной. Узкие кожаные повязки на лбу довершали их прически. После этого они поднялись и, наполнив кувшины водой, направились со своей ношей домой. Из входа, громко мыча, высыпали быки и коровы и разбрелись по зеленому лугу возле дома. Животных погонял кнутом высокий светловолосый юноша. При этом он во весь рот зевал и тер себе глаза. Он был совсем голый.

– Ты все еще не протрезвел, несчастный пьянчуга – заругалась старшая женщина и брызнула в юношу холодной водой. Тот засмеялся и отряхнулся. Отбросив в сторону кнут, он побежал вниз к ручью и прыгнул с громким криком в ледяную воду.

– Я разбужу мужчин, – сказала молодая женщина и ушла и дом.

Она поставила кувшин с водой на камни очага и снова поворошила хворост. В свете пламени на широких деревянных скамейках были видны другие спящие, которые сейчас лениво задвигались. Сделав неосторожное движение, крепкий мужчина слетел со своей скамьи и с шумом приземлился на утоптанном полу хижины. Он громко выругался и снова забрался под свое меховое одеяло.

– Доброе утро, отец. Сегодня чудесный день, чтобы вспахать поля. Почва хорошо пахнет, и если мы принесем жертву богине земли Нертус, она отблагодарит нас в этом году богатым урожаем.

– Зигрун, позаботься о хозяйстве и пиве. О, пиво хорошее. У меня в голове шумит, как будто медведь двинул меня по ней лапой.

Зигрун рассмеялась и помогла отцу выбраться из-под одеяла.

– Знаешь, Хелфгурд хочет сегодня послать посредника. Для этого мы должны кое-что приготовить. Кислое тесто, из которого испечем хлеб, уже почти подходит. Однако вы вчера выпили так много пива, что, боюсь, его на сегодня уже не хватит.

– Мы предложим посреднику мед, а не пиво. Что подумает обо мне род Хелфгурда, если я стану угощать их пивом? В конце концов, я свободный крестьянин Зигмунд Наякс. Испеки хлеб повкуснее и зарежь ягненка. И принеси кувшины с медом.

– Только когда придут гости, отец, – возразила Зигрун, – иначе и меда на всех не хватит.

– Не перечь мне, дочь, – проворчал Зигмунд, однако улыбнулся. Он гордился своей хорошенькой и самоуверенной дочерью. Она выглядела как его жена Херта, когда та была молодой и Зигмунд к ней посватался. Тогда они еще жили на берегу Северного моря. Его взгляд помрачнел. Он вышел из двери и огляделся. Перед ним простиралась долина. Но она была недостаточно широкой, и вокруг поднимался густой темный лес, достигавший голых серых скал. Вместе со своими четырьмя батраками он в последние дни вспахал землю и подготовил ее к посеву. Прокормит ли эта земля всех людей его рода, было неясно. Они продвинулись уже очень далеко, так и не найдя земли, которая могла бы вдосталь обеспечить кимберов зерном. Зимы в горах были длинными и холодными и земля прогревалась поздно.

Херта внесла миску с молоком. Она подогрела его на очаге и добавила в него мед. Это придаст им силы для дневной работы. Зигмунд должен был сегодня снова идти пахать с батраками. Ему эта работа опротивела. Свободному человеку не пристало выполнять работу батраков. Однако после того как в последнюю зиму трое его работников умерли от голода и болезней, он должен был сам заняться трудом. Поэтому он был доволен, что Хелфгурд сватался к Зигрун. Ей будет хорошо с родом Хелфгурда. Там есть еще несколько сильных мужчин, которые могут справиться с полевыми работами.

Все присели на корточки перед очагом, глотая горячее молоко из мисок и жуя ржаной хлеб. Потом Зигмунд вместе с батраками и недовольно мычавшими быками отправился снова пахать землю. Холодный утренний воздух обвевал их обнаженные спины. Вскоре после того как они начали пахать каменистую на этом месте почву, их сильные тела покрылись потом.

Высокий светловолосый юноша, который, наконец, соизволил, как и остальные мужчины, надеть льняные штаны, сидел на краю постели и охал. На ноги он надел кожаные сапоги в виде чулка, ремешки которых аккуратно обвязал вокруг икр. Он взял железный топор из угла темного помещения.

– Я нарублю еще дров в лесу, чтобы разжечь сильный огонь в очаге, когда придет посредник. Между прочим, я знаю, кого Хелфгурд пришлет, – рыжего одноглазого Айзенхарда.

– Откуда ты это знаешь, любопытный братец Наякс? – спросила Зигрун. – И даже если одноглазый Айзенхард не очень хорошо видит, он различит на вкус ячменное пиво и мед. Может, он даже сам Один, потому что Один также стал одноглазым после того, как заглянул в колодец познания и потерял при этом глаз. А еще поговаривают, что иногда на плече у Айзенхарда сидит черный ворон. И его серая лошадь выглядит как Слейпнир, лошадь Одина. Не напрасно из его рода происходит король Бойорикс. Вероятно, из-за этого Хелфгурд и посылает Айзенхарда как посредника.

– Ба, да что ты себе воображаешь, – рассмеялся Наякс. – Он потерял свой глаз во время драки. Его чуть не забили до смерти после того, как он затеял ссору. А вороны слетаются к нему, потому что он пахнет падалью.

Зигрун в гневе обернулась и бросила в брата кусок дерева.

– Вороны выклюют твой дерзкий язык, если ты тут же не прикроешь рот. А теперь исчезни и наруби дров, бездельник. Я не хочу, чтобы Хелфгурд подумал, будто я происхожу из семьи лентяев.

Зигрун тихо вздохнула, когда ее брат исчез с топором на плече. Однако она на него не злилась. Она подумала о своих четырех братьях, которые во время их продвижения на юг погибли в боевых схватках.

Херта никогда так и не оправилась от этой потери, ведь дома были нужны сильные мужчины. Но в каком доме? Вряд ли в этой сбитой на скорую руку хижине, которую они соорудили перед надвигавшейся зимой, когда дальнейшее продвижение на юг закрыли им снежные бури. Забота о ежедневном пропитании прорезала глубокие морщины на ее лице. Мало что осталось от их прежде гордого рода с тех пор, как они покинули свою старую родину на берегу моря. Она обернулась и окинула печальным взглядом деревянную повозку. Херта безошибочно чувствовала, что и здесь они также долго не задержатся. Жертва, которую они принесут богине Нертус, вряд ли окупится. Но люди племени попытаются. Кровь зарезанного ягненка, молоко лучшей коровы, хлеб из лучшего зерна и орехи настроят Нертус на примирение. Люди обойдут пашню три раза против солнца, а затем принесут свою жертву. Нертус должна ее принять. С угрюмым видом Херта месила тесто, которое поставила накануне.

Когда она увидела смеющееся лицо дочери, досада ее прошла. Она вытерла руки, измазанные в муке, о юбку и потянула дочь к своей постели. Покопавшись под соломенным матрасом, она достала кинжал тонкой работы с рукоятью из рога оленя. Глаза Зигрун расширились.

– Это мой дар Хелфгурду? – спросила она удивленно.

Херта кивнула.

– Я получила кинжал в дар. Он достоин того, чтобы освятить им начало супружеской жизни. Конечно, если Хелфгурд, со своей стороны, принесет достойный подарок. Это не только быки и объезженная лошадь, это также щит, меч и копье.

– Я знаю, – подтвердила Зигрун. – Ты сомневаешься, что он принесет щедрые подарки.

– Нет, – засмеялась Херта. – А теперь поторопись с работой. Когда солнце сядет, придет посредник. До этого у нас еще полным-полно дел.


Весь в поту, недовольно ворча, к обеду с поля вернулся Зигмунд. Он считал ниже своего достоинства гонять быков и обрабатывать землю вместе со своими батраками. В кого только превратился теперь гордый и воинственный кимбер? В жалкого полевого раба! Он наполнил глиняную кружку ячменным пивом и выпил его одним глотком, затем рукой вытер губы и отправился к ручью помыться. Он знал, что на нем лежит задача принять посредника от Хелфгурда. Для этого он должен быть чистым, отдохнувшим и одетым в хорошую одежду. У ручья он наблюдал за своей дочерью. Она кормила свиней в хлеву рядом с домом. Он снова нахмурил брови. Не дело это для дочери свободного воина – кормить свиней. Однако последняя служанка умерла зимой, как и батраки, от голода и болезней.

– Я желаю тебе лучшей жизни, Зигрун, – тихо промолвил Зигмунд и начал старательно мыться.


Одноглазый Айзенхард приехал на роскошно украшенном коне мышиной масти и с легким презрением посмотрел на жалкое строение. Были ли эти люди действительно достойны связи с его родом, из которого происходит король Бойорикс?

Зигмунд вышел ему навстречу и приветствовал его в своем доме. Как и на Айзенхарде, на Зигмунде были надеты узко прилегавшая шерстяная нижняя рубаха с длинными рукавами, штаны до колен и нарядная цветная накидка из ткани, скрепленная застежкой на правом плече.

Айзенхард положил перед домом свое оружие. Зигмунд втайне восхитился ценным кожаным щитом с магическими знаками. Не был ли прибывший самим Одином? В любом случае Зигмунд будет с ним очень любезен.

В жилом помещении Айзенхард сел на скамейку, в то время как хозяин устроился на деревянном стуле. Стол ломился от мисок и тарелок, на которых были разложены мясо ягненка, ржаной хлеб, овсяная каша, сыр, сушеные фрукты и орехи. Кувшины полнились фруктовым вином и медом. Херта удалилась в угол помещения и ждала приказаний мужа, если гость еще захочет есть или пить.

Она знала, что переговоры затянутся до ночи. Потом к ним присоединятся еще их сын и батраки и Айзенхард будет так пьян, что даже не сможет сам взобраться на лошадь. Лошадь уже стояла в стойле и степенно жевала душистое сено.

Зигрун наполняла на пивоварне новые кувшины ячменным пивом.

– Тсс, Зигрун…

Зигрун удивленно обернулась. Позади изгороди, сплетенной из хвороста, она различила голубую накидку Хелфгурда.

– Хелфгурд, что ты здесь делаешь? Айзенхард в доме и ведет переговоры с отцом.

Зигрун осторожно отставила кувшин с пивом и подбоченилась.

– Тсс! Не говори так громко. Конечно, я знаю, что Айзенхард ведет переговоры. Твоего отца трудно уговорить.

Зигрун рассмеялась:

– Я это знаю. Мне только девятнадцать. Если ты не хочешь подождать еще год, то должен будешь поднести особенно красивый подарок невесте.

– Я это, безусловно, сделаю. Положись на меня. Я тоскую по тебе, Зигрун, я должен тебя видеть.



Хелфгурд откинул свою нарядную накидку. Стало видно его мускулистое тело, и Зигрун улыбнулась.

– Подожди, – шепнула она. – Я только отнесу кувшины в дом, а потом мы встретимся в саду, за домом. Однако постарайся, чтобы тебя не заметили батраки.

Зигрун схватила тяжелые кувшины и без видимого усилия понесла их в дом. Она робко стояла в дверях, пока отец не кивнул ей.

– Разве она не чудесная девушка? – спросил он Айзенхарда и любовно положил свою руку на поясницу Зигрун. – Она родит вам много здоровых детей, потому что у нее широкие бедра и сильные плечи.

Айзенхард кивнул. Его здоровый глаз блеснул в сумрачном помещении. Он и без света знал, какая красивая Зигрун. Он знал, что сватовство лишь формальность, и он ее в точности соблюдает. А пивом, которое варила Зигрун, действительно пренебрегать не стоило.

Смеясь, Зигрун снова выскользнула из дома и побежала в сад, за которым они ухаживали вместе с матерью и посадили там горох, бобы и репу. Хелфгурд прятался за дикой грушей и притянул к себе Зигрун.

Она ради смеха стала обороняться и вырвалась от него.

– Хелфгурд, почему ты нарушаешь священные обычаи? Разве ты не можешь потерпеть?

Хелфгурд расхохотался во все горло.

– Нет, этого я не могу. Почему мне нельзя обнять мою будущую жену?

Он снова схватил ее, его губы искали ее рот. Однако она отвернула лицо. Поэтому он удовлетворился ее гибкой шеей, покрыв ее нежными поцелуями. Жар пронизал ее, сердце ее бешено забилось.

– Потому, что твоя жена должна вступить в брак девственницей, – выдохнула она.

– Я знаю, – прошептал он, не прекращая ласк. – Я хочу тебя только поцеловать, твои губы, твою шею, твою чудесную грудь…

Его руки скользили под ее тонкой рубашкой. Он подавил стон.

– Какое жестокое испытание – так долго ждать.

У Зигрун прервалось дыхание, когда она ощутила его руки на своей груди. Девушка качнулась.

– Милый, то, что мы делаем, нам нельзя.

Она обняла его широкие плечи.

– Кто осмелится судить там, где правит любовь? А я люблю тебя.

– Я не сомневаюсь, именно поэтому мы должны уважать обычаи.

Ее ладони нежно провели по его рыжим волосам, спадавшим на плечи. Солнце отбрасывало на них свои красные блики.

– Покажи мне свою любовь, Зигрун, хотя бы совсем немного, – попросил Хелфгурд.

Она ответила на его поцелуй и ощутила тепло его губ, они были подобны жару летнего солнца. Его руки обняли ее покорное тело, и она почувствовала, как все ее хорошие намерения угрожают отлететь от нее в потоке этой страсти. Он прижался к ней всем телом, волнение охватило его, и голова пошла кругом. Он был как в тумане.

– Нет, ты должен потерпеть. Очень скоро я стану твоей женой. Однако сначала ты должен меня поймать.

Смеясь, Зигрун вырвалась у него из рук, выбежала из сада и помчалась по зеленому лугу.

– Как только женщина может быть такой жестокой, – выругался он, задыхаясь, и побежал за ней, а Зигрун, оборачиваясь, смотрела, чтобы ее отрыв не был слишком большим.

– Напрягись, Хелфгурд, и поймай свою невесту. Она – олениха, легко прыгающая по лугу, а глупый охотник не должен ошибиться.

Она высокомерно засмеялась и скрылась между стволами деревьев в лесу.

– Я – хороший охотник, – закричал Хелфгурд и побежал за ней.

– В этом я не сомневаюсь, – поддразнила его Зигрун, – однако для меня нет ничего дороже свободы.

– Я знаю это. И то, что ты очень гордая. Но я знаю также, что ты меня любишь, и поэтому ты добровольно позволишь мне поймать себя.

– В это веришь только ты, дикий охотник. Старайся догнать свою олениху.

Смеясь, она убегала все дальше в лес, чтобы спрятаться от Хелфгурда. Косые солнечные лучи проникали сквозь темные ветки, окрашивая все в желтовато-зеленый цвет. От земли поднимались белые облачка тумана. Зигрун присела на корточки между широкими листьями папоротника.

Пахло влажной землей и смолой. Она крикнула, подражая сове, чтобы приманить Хелфгурда. Потом подождала.

Позади нее что-то зашелестело. Смеясь, Зигрун повернулась и окаменела. Она увидела сильные ноги в черных волосах, обутые в ременные сандалии. Медленно ее глаза поднялись к короткому кожаному фартуку и сверкающему панцирю на груди. Из-под шлема на нее глядели холодные черные глаза. Римский солдат!

– Один, помоги! – закричала Зигрун.

В то же мгновение она вскочила на ноги и побежала. Теперь только сильные ноги могли помочь ей спасти жизнь. Она зигзагами металась между деревьями, сбивала ветки и рвалась вперед к свету, к окраине леса, к спасительной долине. Сильные батраки разобьют череп этим проклятым римлянам. Где же только Хелфгурд?


– А она умеет бегать! – ухмыльнулся солдат. – На коней! Мы добудем эту дикую кошку.

Римляне взлетели на лошадей и поскакали за убегавшей Зигрун. Они гоготали. Погоня забавляла солдат, как при охоте на зайца.

– Окружайте ее! – крикнул предводитель, когда Зигрун выбежала из леса на зеленый луг. Громко крича, они гоняли отчаявшуюся девушку то туда, то сюда, чтобы утомить ее. Однако у Зигрун была сила, много сил. Сильным движением она столкнула одного из солдат с его лошади. Чертыхаясь, он покатился по траве и снова вскочил на ноги. Зигрун попыталась вскочить на лошадь, вцепившись ей в гриву. Ей это почти удалось, но другой солдат ударил ее по голове рукояткой короткого меча. С глухим стоном Зигрун рухнула на землю.

– Она мертва? – спросил кто-то из солдат.

– Нет, нет, было бы жаль, посмотрите только на ее волосы, желтые, как солнечные лучи. Представьте себе, что она принесет на рынке.

Выбитый из седла римский солдат снова вскочил на лошадь. Он задумчиво посмотрел вниз на Зигрун. Юбка девушки разорвалась, и были видны ее длинные белые ноги.

– Она большая и сильная, и еще эти красивые ноги. Было бы удовольствием сейчас с ней позабавиться. Вы бы только подержали ей ноги. – Он засмеялся.

– Не болтай глупостей. Центурион сказал, что мы должны приводить к нему красивых девственниц. Только они имеют высокую цену. Если ты возьмешь ее, то у нее больше не будет никакой ценности.

– Тогда берем ее с собой, и центурион решит, что с ней делать. Положи ее к себе на лошадь, мне она больше не интересна. – С деланным равнодушием он отвернулся.

Два солдата подхватили Зигрун и перебросили ее через лошадь. Один из них сел позади нее. Пока они в полном спокойствии покидали долину, он посмотрел на болтавшееся перед ним тело. Он приподнял повыше подол ее шерстяной нижней одежды.

– Эй, только посмотрите, какая у нее задница, белая и круглая, как луна. Мы должны просто отвезти ее в наш лагерь.

– Я не собираюсь ссориться с центурионом из-за этой варварки, – сказал предводитель. – Даже если у нее волосы как солнце, а задница как луна. На вознаграждение, которое мы получим за эту пленницу, мы сможем позволить себе не одну девушку.

Одобрительно ворча, остальные поехали за ним.


У Хелфгурда было чувство, будто он лежит в теплой каше. Он попытался двинуться. Но ужасная боль вынудила его снова затихнуть. Осторожно он поднял руку и ощупал свое плечо. Он почувствовал что-то теплое, клейкое – кровь.

И сразу все вспомнил.

Он видел, как Зигрун, смеясь, исчезла между деревьями, слышал ее звонкий голосок, когда она звала его. Он последовал за ней, предполагая, что она прячется в чаще, там, где деревья становились более редкими и рос высокий папоротник. Его хорошенькая олениха совершенно точно сидит на корточках под зеленым навесом. Вот крик совы, это была Зигрун, только почему позади него захрапел конь? Когда он обернулся, он увидел, как взметнулся широкий короткий меч. Как будто молния Циу настигла его плечо. Падая, он вцепился в ствол дерева. От второго удара он потерял сознание.

Зигрун! Где Зигрун? Эта мысль молотом застучала у него в голове. С трудом Хелфгурд попытался подняться. Он огляделся вокруг. Уже стемнело.

– Зигрун!

Голос звучал хрипло. Он прислушался. Только ветер шелестел в высоких вершинах елей. Со стоном он поднялся. Ужасная рана в плече болела и сильно кровоточила.

– Зигрун!

Молчание леса выдало ему, что он один. Шатаясь, Хелфгурд вышел из леса и побежал вниз, в долину, при этом несколько раз спотыкался и падал. Из последних сил он дотащился до дома.

В жилом помещении Зигмунд, Айзенхард, Наякс и батраки праздновали успешное заключение брачного договора. Они уже крепко приложились и к меду, и к пиву. Было шумно и весело.

Истекавшего кровью Хелфгурда первой заметила Херта. Из материнской груди вырвался пронзительный вопль. Теперь пьяные обратили на вошедшего внимание. Айзенхард вскочил и подхватил Хелфгурда своими сильными руками.

– Что случилось? – спросил он, растерявшись.

– Зигрун, – заикаясь, произнес Хелфгурд. – Зигрун!

– Что с Зигрун?

– Ее похитили! Римляне! – с трудом проговорил Хелфгурд и потерял сознание.

Зигмунд вскочил на ноги, Наякс тоже. Батраки схватили оружие. Они ринулись через дверь в темноту.

Долина лежала в мирном молчании. Наякс взмахнул своим копьем в воздухе.

– Месть! – закричал Зигмунд. – Месть римлянам!

Но тут же рухнул на землю и остался лежать на ней, горько, безутешно рыдая.


Сначала Зигрун почувствовала какой-то странный запах. Она попыталась открыть глаза. В голове у нее шумело, и глазам стало больно, едва она увидела свет. Был яркий день. Она услышала вокруг себя смех и шум голосов, ржание лошадей. Звенел металл, сверкало оружие. Испугавшись, она хотела резко встать и тут же снова упала. Ноги ее были в цепях, а цепи приковали к стене.

Теперь она узнала римских солдат, которые деловито сновали туда и сюда. Одни тренировались на открытой площадке, повторяя приемы владения мечом, другие чистили лошадей, стоявших за изгородью. На лугу были раскинуты просторные палатки. До Зигрун постепенно начало доходить, что она попала в плен и находится в солдатском лагере римлян.

Никто не заботился о ней. Только сейчас она заметила, что к этой стене прикованы и другие пленники: мужчины, молодые женщины и дети. Девушка глубоко вздохнула. Теперь она знала, откуда шел странный запах, который она почувствовала вначале. Неподалеку была расположена полковая кухня. В огромном котле варили мясо.

В животе у Зигрун заурчало.

Несчастной стало дурно. Она пленница, находится в лагере врагов, ей не надо больше есть, она убьет себя. Немедленно, такой позор свободная германка не переживет. Свобода для нее дороже всего. Если ее отнимут, то исходом может быть только смерть. Это единственный путь избежать позора. Единственный путь.

Зигрун села. Голова у нее все еще болела, но она заставила себя не думать о боли. Бедой было то, что она не могла не думать о позоре, навлеченном на нее римлянами: они отняли у нее свободу.

Зигрун огляделась. Как она может покончить со своей жизнью, чем? Ноги у нее в железе, руки тоже, на шее железный ошейник. Тяжелые цепи тянули ее к земле.

Она едва могла двигаться. Девушка лежала на грязной соломе, которую насыпали у стены. Никакого оружия, никакого ножа, никакого прута – ничего, что она могла бы использовать, чтобы покончить со своей жизнью.

К ней наклонился римский солдат. Он протянул ей миску с супом. Соблазнительный запах достиг ноздрей Зигрун, и тотчас пустой желудок заявил о себе. Девушка посмотрела в лицо солдату, он улыбался. Этот мужчина улыбался, потому что она была пленницей. Сильным движением своих скованных рук она выбила у римлянина миску из ладоней. Горячий суп брызнул на его голые колени. Выражение лица у него мгновенно изменилось.

– Ты, мерзкая дрянь! – выругался он и сильно ударил Зигрун ладонью по лицу. Голова ее стукнулась о каменную стену, и девушка потеряла сознание. Когда она открыла глаза, солдата уже не было.

Сомнений нет, римляне будут ее унижать и мучить, когда вернутся. Она должна избежать этого. Но как? Ее взгляд упал на разорванную одежду, внезапно она улыбнулась. Один указал ей путь.

С большим усилием она разорвала свою юбку и рубашку, которая и так уже была порвана на узкие полосы, связала их вместе, чтобы получилась крепкая веревка. Веревку она обмотала вокруг шеи, запихнув ее под ошейник, скрестила оба конца и сильно потянула.

– Норны, прядущие судьбу, зачем вы сделали это со мной? – тихо спросила Зигрун, пока снова приподнималась. – Ты, гневный бог, почему ты отказал мне в своей помощи? Нет, это ваша воля, что я меняю жизнь на свободу. Пусть так и будет, вы, мудрые женщины, я пойду в Валгаллу.[2]

С этими словами Зигрун еще крепче затянула концы веревки и сделала сильный рывок. Она почувствовала ужасное давление в голове, легкие, казалось, разорвались и режущая боль в шее почти лишила ее сознания. Девушка потянула еще сильнее, как вдруг ее схватили за руки.

На нее накинулся римский офицер и схватил за локти. Он что-то крикнул, и другие солдаты поспешили к нему на помощь. Зигрун почувствовала сильные удары по лицу, которые снова привели ее в сознание. Она растерянно открыла глаза.

– Вы видели? Она хотела от нас ускользнуть. За этими варварами нужен глаз да глаз. Они охотнее выбирают смерть. Вы знаете, сколько эта голубка принесет на рынке? Только посмотрите на светлые волосы и на длинные белые ноги.

Центурион снова выпрямился.

– Часового сюда!.. Смотри за ней, чтобы она снова ничего не сделала с собой, и сорви у нее с тела эти тряпки, чтобы она не начала все сначала.

Он отвернулся и оставил отчаявшуюся Зигрун вместе с ее охранником. Тот недоверчиво присел на корточки перед ней, однако не очень близко. Никогда не знаешь, что придет в голову этим дикарям.


Свет луны падал на озеро. Лежавшие вокруг горы отражались в кристально чистой воде. Там, где берег образовывал небольшой выступ, над блестящей поверхностью воды согнулось дерево. Под ним сидели на корточках множество мужчин, рядом с ними лежали копья, щиты и мечи. Тлеющий огонь отбрасывал призрачный свет на собравшихся. Это был тинг кимберов.

Поднялся один из могучих воинов и посмотрел на собратьев.

– Мы ушли с нашей старой родины, потому что нам недоставало земли для нас и наших детей, не хватало плодородной почвы, не было просторных пастбищ для наших стад. Прорицательницы бросили жребий, они вслушивались в ржание священных скакунов, толковали журчание ручьев. Мы принесли жертвы богам. Боги были с нами, они вели нас. Теперь мы сидим здесь, между этими голыми скалами, пашем землю и ждем урожая, который Нертус не приносит нам. Потому что мы еще не добрались до цели нашего путешествия. Это не та теплая и солнечная южная страна, которую видели мудрые женщины. Не будем бездеятельными, не будем влачить жалкое существование и голодать. Отправимся дальше и найдем желанную страну.

Говоривший сел, и раздался многоголосый крик. Мужчины стучали рукоятками копий о щиты, громкий стук донесся до неба и почтил Донора.

Поднялся второй воин.

– Есть сведения, что на юге живут римляне, и есть сведения, что их пути простираются и сюда. Если отправимся дальше на юг, мы непременно столкнемся с ними, но мы голодны и слабы, для этой борьбы нам нужны силы. Многие воины уже пали в боях по дороге. Давайте, по меньшей мере, соберем урожай, чтобы иметь достаточно провианта для дальнейшего похода.

Неодобрительный ропот, сопровождавший его речь, перерос в возмущенный протест.

– Ты трус, ты не хочешь драться?

– Спрячься за печку и соси, как младенец, коровье молоко.

– Только послушайте, этот медлительный человек хочет уговорить нас подождать.

– Мы сидим в этих негостеприимных горах, в то время как юг ждет нас.

Поднялся молодой человек. Это был Хелфгурд. Одним движением руки он отбросил накидку, окутывавшую его тело. На нем были только льняные штаны, верхняя часть его тела была обнажена. Он указал на едва зажившие ужасные раны на своем плече.

– Это сделали римляне, – крикнул он.

Рокот голосов ответил ему.

– Они украли мою невесту. Они и дальше будут воровать наших девушек, а наших мужчин уводить в рабство. Мы должны бороться против них, мы должны защитить наши роды. Бойорикс, ты происходишь из моего племени, ты прежде вел нас. Веди нас сейчас, и мы отомстим, наша месть римлянам будет огромной. Снова раздались крики, и воины застучали о свои щиты. Тут поднялся Бойорикс, избранный князь и предводитель, мужественный сорвиголова и храбрый боец. Он был еще молод, всего на несколько лет старше Хелфгурда. Повелительным жестом он призвал к тишине.

– Римляне считают себя непобедимыми. Они дерзко сказали мне это прямо в лицо. Однако против кимберов у них нет шансов. У этих маленьких черных петухов с перьями на голове.

Все засмеялись.

– Мы отомстим! Этого требует наша честь. Отомстим за каждого уведенного в плен, отомстим за каждое похищенное животное, отомстим за каждое сожженное поселение.

– Месть! Месть! Месть! – раздался рев тысячи глоток.

– Поэтому мы снимаемся с места и идем на юг. Однако нами движет не только месть. Там, на юге, есть земля для всех, там наш народ будет сытым. Поэтому мы отправляемся на юг.

Раздался оглушительный шум.

– Мы снова нагрузим повозки, посадим на них наших жен и детей, впряжем в них быков и отправимся дальше. Вперед, храбрые воины кимберов, боги с нами!

Мужчины закричали, ударяя рукоятями копий о щиты, а затем вскочили на ноги.

– Бойорикс! Бойорикс! Бойорикс!

Глава 2

Ромелия

Город на семи холмах пробуждался на рассвете, лучи солнца золотили холодный утренний воздух.

Если наблюдатель стоял на холме Яникулум, Рим простирался к его ногам. Белым отливал блестящий мрамор дворцов, вилл, храмов и общественных зданий, пышная зелень выдавала расположение обширных парков и садов. На холмах и в долинах теснились дома желтого, розового и цвета охры, многие из них были в несколько этажей. На западе спокойно текли воды Тибра, по которым бесшумно сновали бесчисленные грузовые и прогулочные лодки. Казалось, громадный город не умещался внутри городской стены, где жило более полумиллиона человек. Подобно щупальцам, каменные улицы тянулись к городской стене и выходили за ее пределы. В эти ранние часы уже началось оживленное движение, торговцы раскладывали свои товары. По узким улицам бежали рабы, торопясь купить для хозяев продукты, солдаты несли патрульную службу.

С белой виллы на Палатине открывался прекрасный вид на город и реку. Высокие деревья, пышная живая изгородь из растений и цветов не позволяли проникнуть за нее любопытным взглядам прохожих. Здесь жил богатый и влиятельный сенатор Валериус Северус Аттикус со своей семьей. В светлом, окруженном стройными колоннами приемном зале виллы – атриуме – находилось много мужчин. Они терпеливо сидели на приставленных к стенам каменных скамейках и ждали. Это были бесчисленные посетители сенатора. Домашние рабы приносили подносы, наполненные кушаньями и напитками, и обслуживали ожидавших.

В стороне от приемного зала располагались личные покои сенатора – царство роскоши и комфорта, апартаменты, по богатству отделки и обстановки не знающие себе равных: стены отделаны ценным цветным мрамором, в нескольких комнатах отдельный водопровод, маленькие бассейны и обогреваемые полы. Всюду мраморные колонны, изящно поддерживающие потолок. На мозаичных полах изображены сцены из римской и греческой мифологии. Подбор мебели также свидетельствовал об изысканном вкусе и богатстве владельца. Несколько предметов мебели поражали особенно, они служили, скорее, для украшения покоев, чем для того, чтобы их использовали по назначению, – столы из цитрусовых деревьев на ножках из слоновой кости, ложе из панциря черепахи, вавилонские ковры, пазы из коринфской бронзы и канделябры из серебра, драгоценная ваза из горного хрусталя стоимостью в годовой доход сенатора. Большая часть бокалов, тарелок и мисок была из серебра.

Даже хозяйственные помещения, такие как кухня, кладовая и комнатки для рабов, свидетельствовали о благосостоянии хозяина. Здесь имелась даже ванна с теплой и холодной водой, подогретым полом и мраморными скамейками для отдыха.

В столовой, длинной комнате, выходившей на перистиль – внутренний двор, окруженный колоннами и засаженный бесчисленными растениями, – уже царило оживление. Утренний ветерок колебал тонкие занавеси, отделявшие комнату от перистиля. Пол комнаты украшала искусная мозаика, стены были цвета охры. Одна из стен была украшена мозаикой, изображавшей девушку, собирающую виноград. Потолок блестел цветным фаянсом и заставлял играть отражавшийся от него свет всеми красками. Посреди комнаты стояло несколько кушеток, а перед ними – большой стол. Рядом находилась железная печь для подогревания еды и напитков.

Домашняя рабыня взяла из бронзового сосуда на печке теплой воды и смешала ее с вином. Стол был уставлен вазами, полными фруктов, печеньем с медом, холодным мясом и белым хлебом.

Изящная женщина в светлой тунике вошла в комнату. Ее темные вьющиеся волосы были искусно собраны в высокую прическу, поддерживаемую золотыми обручами. Это была Ромелия, супруга сенатора. Она испытующе оглядела стол.

– Друзилла, поставь сюда вазу с засахаренными фруктами.

Рабыня послушно взяла большую серебряную вазу и поставила ее на мраморный стол, ножки которого представляли собой четыре крылатых мифологических существа.

Из перистиля донесся детский крик и жалобные сетования женщины. Двое мальчиков в возрасте семи и десяти лет сражались на деревянных мечах. Их нянька напрасно пыталась разнять этих боевых петухов. Ромелия сердито нахмурила тонкие брови.

– Оставь их, пусть учатся утверждать себя, – услышала она глухой голос. Позади нее стоял Валериус, уже одетый в тогу.

– Все в свое время, – возразила Ромелия. – Школа фехтования только после обеда, сейчас они должны вместе с нами позавтракать.

Она снова повернулась к накрытому столу. В дверях появилась еще одна нянька, которая вела за руку одну девочку, а вторую держала на руках.

– Что с Ливией? Она совсем мокрая, – поинтересовалась Ромелия, потрогав белое платьице девочки.

– Она играла у бассейна, потому что Титус забыл там свою лодку, – извинилась нянька.

– А для чего здесь, собственно говоря, ты, слепая сова? – рассердилась Ромелия. – Ты должна следить за детьми. Ливия могла утонуть.

В гневе она подняла руку, чтобы наказать няньку, но до того, как Ромелия успела ударить, между ними встал сенатор и взял маленькую девочку на руки.

– Моя маленькая Ливия – водяная нимфа, – пошутил он и подбросил обрадовавшегося ребенка в воздух. – А теперь попробуй засахаренные фрукты. У воды ты будешь играть, если твоя нянька будет рядом, хорошо? Ты мне обещаешь?

Малышка кивнула и с удовольствием откусила кусочек лакомства.

Валериус вернул ребенка няньке и прилег на кушетку. Дожевывая печенье, он махнул старшей из девочек.

– Валерия, садись со мной. Твоя нянька рассказала мне, что ты знаешь наизусть греческое стихотворение. Я горжусь тем, что ты так хорошо учишься, и твой учитель доволен тобой.

Он протянул девочке печенье.

– Не давай ей так много есть, а то она станет мощной, как кулачный боец, – вмешалась Ромелия и посмотрела на стройное тело девочки. Она уже дала указание няньке бинтовать девочке грудь, чтобы та не стала слишком пышной. В римском обществе для девочки не было ничего важнее красоты, если она хотела сделать хорошую партию.

Валерия взглянула на отца и улыбнулась.

– Сегодня наш греческий учитель хочет рассказать нам о феях цветов. Урок будет проходить в саду. Папа, можно я сплету тебе венок из цветов?

– Конечно, можешь, моя дорогая. Ты должна и себя украсить цветами, потому что выглядишь с ними особенно хорошенькой.

С раскрасневшимися лицами, в поту, в столовую вошли два мальчика. На них были легкие туники цвета корицы, все в грязных пятнах.

Валериус рассмеялся:

– Ранним утром уже ссоримся, да?

Мальчики смущенно опустили глаза.

Ромелия уже удобно расположилась на одной из кушеток и маленькими глотками потягивала вино. Небрежным движением руки она указала няньке, чтобы та вымыла и переодела мальчиков.

– Северус, у тебя хороший выпад, – крикнул сенатор вслед, когда оба мальчика покидали зал. – Только надо больше работать верхней частью тела.

– Они должны не фехтовать, а учиться, – проворчала Ромелия, – их греческий учитель жалуется, что они не проявляют должного интереса к математике.

– Тогда позаботься о том, чтобы они снова проявили к ней интерес, – сказал Валериус, жуя, – воспитание детей, в конце концов, твое дело. Подошло время отсылать Северуса в школу. Мне порекомендовали школу Пропиуса. Она очень дорогая, но в ней учатся только дети патрициев.

Ромелия замолчала. Она терпеть не могла, когда супруг вмешивался в ее дела. Ее задачей было надзирать за громадным домашним хозяйством сенатора. Только в доме было занято сто семнадцать рабов и вдобавок еще несколько вольноотпущенников, не считая греческих учителей.

Ромелия также происходила из знатного и богатого рода. Она владела в Риме домами, квартирная плата за которые была равна маленькому состоянию. Но это было мелочью по сравнению с доходами ее мужа, которому должность сенатора приносила в год миллион сестерциев. Пока он зарабатывал деньги, Ромелия умно и трезво расходовала их, управляя огромным хозяйством и обеспечивая рост их благосостояния. Она была образованной дамой, обученной как наукам, так и искусствам.

Когда она в шестнадцать лет стала женой Валериуса, который был в два раза старше ее, она уже знала, какая роскошная жизнь ее ожидает. Валериус Северус Аттикус уже тогда был почитаемым, богатым и известным мужчиной в Риме. Его пленила красота Ромелии, и он знал, что хорошо сделал, выбрав в жены эту умную светскую женщину. Она сразу же взялась за ведение домашних дел, причем делала это железной рукой, решительно устраняя любые досадные помехи. Ей помогал в этом управитель Тибулл, вольноотпущенник с хорошим математическим образованием. Он много лет преданно служил своему хозяину и остался служить ему даже после того, как был отпущен на волю.

Валерия подарила своему мужу двоих сыновей и двух дочерей, которых сенатор любил сверх всякой меры. Заботу о них она, однако, поручила нянькам, рабыням-гречанкам, которые лучше всех умели обращаться с детьми.

– Мои носилки уже готовы, – сообщил сенатор, взглянув на одетого в красное раба, который стоял в дверях столовой и молча поклонился своему господину.

Ромелия также поднялась и проводила своего супруга до дверей столовой. Она не хотела покидать частные покои дома, потому что приемная кишела многочисленными посетителями сенатора, которые ожидали его появления.

Валериус наклонился к ней и взял ее за руку.

– Прекрасная Ромелия, сейчас я покидаю тебя. Желаю тебе чудесного дня.

Она ответила на его прощальное приветствие любезной улыбкой. Он повернулся и пошел в приемный зал. Его шаги эхом отдавались от розового мраморного пола. Гул голосов ожидавших перерос в многоголосый крик, которым они приветствовали сенатора. Валериус милостиво кивнул и позволил усадить себя в носилки. Окруженный свитой, он покинул великолепный дом, чтобы выполнять в городе свои общественные обязанности.

Улыбка исчезла с лица Ромелии, как только ее супруг покинул дом. Она лишь мельком взглянула на рабов, которые убирали в атриуме еду, оставленную просителями, и вытирали пол.

– Позови управителя, я хочу просмотреть с ним счета за вчерашний день. Потом он должен вместе с кухонным надзирателем составить мне список покупок. Завтра большой рынок и мы должны наполнить наши кладовые запасами, – сказала она Друзилле.

Сопровождаемая любимой рабыней, Ромелия поспешила в свои покои.

– Учителя уже пришли? Для мальчиков на очереди математика и прекрасные искусства, для девочек – танцы и музыка.

– Да, госпожа. Учителя здесь, и девочки уже в саду, – сказала Друзилла.

Она протянула Ромелии солнечно-желтый платок, которым та изящно украсила тунику. В то время как на Друзилле была скромная одноцветная туника до щиколоток, одежда Ромелии была богатой и изысканной. Вдоль всего подола шла широкая декоративная кайма, на руках блестели золотые кольца и браслеты, в ушах – сережки. Все свидетельствовало о тонком вкусе этой богатой, властной женщины.

После того как полностью оделась и критически осмотрела себя в полированном медном зеркале, Ромелия уселась за большой мраморный письменный стол. Теперь в комнату впустили управителя Тибулла.

Он почтительно склонился перед госпожой дома. Через плечо у него висела круглая корзина с крышкой, из которой он достал несколько свитков папируса. Ромелия взяла их и тщательно изучила.

Первую часть дня Ромелия целиком посвящала хозяйственным заботам и подгоняла рабов. К обеду она уставала, выдыхалась и удалялась в свою спальню. Согласно римскому распорядку, все дела ложились на предобеденные часы.

Друзилла принесла своей госпоже таз с холодной водой, чтобы освежить ее и затем переодеть. После обеда Ромелия прилегла отдохнуть на кушетку в саду, где от жары ее скрывала тень деревьев. Друзилла приготовила для нее прохладный лимонад, две рабыни обвевали ее большими опахалами.

Сад был чудесным произведением искусства. Тут росли деревья и кустарники, между ними струились фонтаны, на мраморных цоколях стояли ценные скульптуры. Часть сада была накрыта пурпуром, привязанным к изящным колоннам.

Это укрытие удерживало солнечные лучи и отбрасывало красноватый отблеск на землю. Между дорожками росли яркие цветы на фоне нежно-зеленого коврика из мха. Фонтаны тихо, умиротворяюще журчали.

Ромелия сонно закрыла глаза. С началом лета жара в Риме становилась невыносимой. Она удалилась бы в свое имение на юге, если бы не ее страсть к разнообразным удовольствиям, которыми соблазнял ее такой город, как Рим.

Но она тосковала по освежающему морскому бризу с Тирренского моря, аромату олеандров и пению цикад.

Вздыхая, она потянулась и услышала голоса из дома. Перед ней склонилась молодая рабыня. Ромелия знала се. Это была Эмилия, любимая рабыня ее соседки Флавии, докладывавшая ей о приходе госпожи.

Ромелия кивнула и объяснила, что готова принять свою соседку.

Должно быть, была какая-нибудь особая причина, если Флавия, несмотря на полуденный зной, пришла к ней с визитом. Конечно же, она не прибежала пешком, хотя участок земли, на котором она жила со своим супругом Барбилусом, граничил с участком сенатора. Большие парки, окружавшие обе виллы, создавали расстояние, и Флавия преодолевала его на носилках.

Теперь она стояла у портика с колоннами и поправляла свою одежду. На ней было легкое платье, скрепленное на груди узким поясом. Легкое покрывало, накинутое на волосы и плечи, спадало на бедра. Ромелия скривила рот.

«Фальшивая змея», – подумала она про себя. Но тут же любезно улыбнулась и поприветствовала Флавию. Два раба поставили под пурпурную крышу еще одну кушетку и положили на нее прохладные покрывала. Флавия со стоном опустилась на нее и несколько раз обмахнула рукой лицо. Она улыбнулась своей подруге.

Ромелия слегка кивнула, и Друзилла протянула Флавии кубок с лимонадом. После того как выпила его, Флавия осторожно откинула покрывало. Ромелия не поверила своим глазам: черноволосая Флавия внезапно стала светловолосой.

Ромелия сглотнула и вынудила себя сдержаться. Как такое стало возможно?

– Ты удивляешься, не так ли? – вырвалось у Флавии. Наконец-то она смогла хоть раз произвести впечатление на высокомерную Ромелию.

– Конечно, – ответила Ромелия, сцепив зубы. – Как тебе это удалось?

– Я ничего не делала. Жена патриция Александра красками настолько повредила свои волосы, что они у нее стали выпадать. Ей пришлось посетить множество лекарей, чтобы добиться роста волос. После всей этой истории моя рабыня Эмилия сделала мне чудесное предложение. Однажды в городе она наткнулась на мастерскую изготовителя париков. Мужчина был из Египта. Знаешь, в этом деле египтяне – настоящие мастера. Потом я отыскала себе германскую рабыню, у которой были особенно красивые волосы. Я велела их отрезать, и египтянин сделал мне из них парик. Как он тебе нравится?

Флавия кокетливо повернула голову, чтобы Ромелия могла созерцать ее великолепные волосы.

– Ну да, неплохо, – пробормотала Ромелия, у которой в голове пронеслось, что ей непременно тоже нужно раздобыть себе такой парик.

– Только представь, какая будет сенсация, когда я пойду в этом парике на игры. Там всегда собирается почти весь Рим, и все смогут мною восхищаться, – торжествовала Флавия.

Ромелия промолчала.

– А что говорит твой муж по этому поводу? – спросила она наконец.

Флавия рассмеялась:

– Ему нравится. Да он все равно ни в чем не принимает участия. Ты же знаешь, ему нездоровится и он отошел от всех общественных дел. Однако он подарил мне чудесные зеленые серьги, которые идут к золотистым волосам.

– Я не понимаю, как можно в жару таскать на голове такую тяжесть. Не возникает ли у тебя ощущение, что в твоей голове поселились блохи?

Флавия обиженно опустила уголки рта.

– Совсем нет, даже наоборот, светлые волосы отражают солнечные лучи. Кроме того, они блестят как золото.

– Только следи за тем, чтобы уличные разбойники не утащили у тебя вместо браслетов волосы с головы.

Ромелия рассмеялась. Она знала, что этим она задела Флавию. Ей доставляло удовольствие иногда насмехаться над своей соседкой. Флавия молча сносила грубые шутки, хотя было заметно, что она злится. Однако дружба с домом сенатора и его супругой были для нее явно важнее, поэтому она проглатывала оскорбления.

Она позволила Друзилле налить себе еще лимонада. Ей не представилось возможности ответить, потому что к ним приблизился Тибулл и остановился на почтительном расстоянии. Ромелия кивнула, разрешая ему подойти.

– Госпожа, я хотел бы доложить тебе, что из пекарни привезли хлеб, а из гавани прибыли материи. Тончайшие египетские хлопчатобумажные ткани.

Ромелия кивнула.

– А что нового в городе? О чем говорит народ? О чем сплетничают на римских улицах? От твоих внимательных ушей ничего не ускользает.

– Говорят о многом. Рты у плебеев никогда не закрываются. Однако нельзя верить всему, о чем сплетничают в переулках и тавернах. Между прочим, Понтикус получил новый товар, который он завтра будет предлагать на продажу. Так как завтра рыночный день, наверняка придет много покупателей и просто любопытных.

Ромелия знала, что Понтикус был самым крупным и самым богатым торговцем рабов в Риме.

– А какой товар он получил? – спросила Ромелия.

– Мавров из Африки, девушек из Египта, однако большую часть составляют галлы и германцы.

– О, мавры, как очаровательно! – Флавия взволнованно захлопала в ладоши. – Я бы охотно купила маленького мавра. Они очень забавные. Им можно сшить одежду, и они будут ездить на собаках.

Ромелия пропустила мимо ушей восторженные возгласы Флавии. Итак, прибыли рабы из Германии! Они ведь светловолосые! Завтра она непременно посетит рынок рабов.


– Ты не находишь, что женщине твоего положения не пристало болтаться на рынке рабов? – ворчал Валериус, вынужденный сопровождать свою супругу, потому что ее невозможно было отговорить от посещения рынка рабов. Она не сообщила ему о причине своего внезапного пожелания.

– Женщина моего положения должна принимать участие в общественной жизни, – защищалась Ромелия.

– Общественная жизнь – это нечто совсем другое. Ты можешь молиться в храме, гулять в укрытых аллеях или расслабиться в бане. Ты можешь пойти в цирк, в театр, на бои гладиаторов. Ты можешь посетить библиотеку или свою соседку Флавию, но зачем тебе мотаться по этому грязному рынку?

Ромелия нетерпеливо отмахнулась.

– Флавия тоже здесь и покупает себе мавра.

– Нет, Флавия велела привести мавра к себе в дом, как и требуют обычаи. Тебе-то для чего быть здесь?

– Только чтобы посмотреть, что здесь есть.

– Нам не нужны рабы, по крайней мере в доме. За рабов в поместье отвечает управитель, на покупку новых рабов я даю ему средства. Он сам ищет подходящих для работы в имении рабов.

– Тут должны быть германцы, как сказала Флавия. – Ромелия вытянула шею. Понтикус, подобно императору, сидел, как на троне, на богато украшенном стуле, стоящем на подиуме, и рабы обмахивали его опахалами. В стороне толпились жалкие, одетые в лохмотья и закованные в цепи создания, они душераздирающе стонали и жаловались. Но были среди них и мрачно молчавшие, крепкие телом великаны.

– Неплохая идея, – задумчиво признал Валериус. – Я, так и так, планировал в следующем месяце проведение игр. Пикантно было бы использовать германцев в качестве гладиаторов. Только посмотри на этих высокорослых. Они превосходят наших гладиаторов на целую голову. Это сделает борьбу напряженной. Итак, я поговорю с Понтикусом, интересно, что он сможет мне предложить.

Валериус протиснулся сквозь толпу любопытных. Понтикус тотчас узнал его, спустился с помоста и побежал навстречу сенатору. Он предвидел хорошую сделку.

– Приветствую тебя, благородный сенатор. Чего желает твое сердце? Что я могу для тебя сделать? Прекрасная нубийка? Галл, сильный, как медведь? Маленький мавр? Приищи себе что-либо, у меня большое предложение.

– Пощади меня с твоим предложением, старый мошенник, – возразил Валериус и без всякого интереса покачал головой. В прошлый раз ты меня обвел вокруг пальца своими пятью хилыми даками и двумя евреями. Львы на арене, и те ими не насытились, и я здорово опозорился перед плебеями. Нет, благодарю, ты меня уже обслужил. – Валериус резко отвернулся.

Несмотря на полноту, Понтикус живо обежал вокруг Валериуса и загородил ему дорогу.

– Ты несправедлив ко мне, Валериус. Только посмотри на мой товар. Первоклассный! Разве эти глаза могут лгать?

Он неловко повернулся к Валериусу и с силой оттянул свои нижние веки так, что его лицо превратилось в подобие маски.

Валериус застонал и позволил подвести себя явно против собственной воли к подиуму, построенному для показа рабов. Он кивнул надсмотрщику, который, махая своей громадной плетью из кожи бегемота, вытолкнул пятерых прикованных друг к другу рабов.

– Это варвары, германцы. Посмотри, какие они большие и сильные. Ты можешь использовать их для полевых работ. Для боев гладиаторов они тоже подойдут. У них есть мускулы и мужество.

Валериус выдвинул вперед нижнюю губу, как будто должен был срочно подумать.

– Нет, – после паузы медленно проговорил он. – Ты просто хочешь задурить мне голову.

– Только три тысячи сестерциев за штуку, – предложил Понтикус.

Валериус громко рассмеялся.

– Нравится же тебе шутить! Три тысячи!

Он снова отвернулся. Понтикус схватил его за руки.

– Две тысячи пятьсот!

Один из рабов, сопровождавших сенатора, протиснулся между Понтикусом и Валериусом, чтобы защитить своего господина от дальнейших атак торговца.

– Немного дороговато для пяти порций мяса для львов, – проворчал Валериус. – Они не стоят более одной тысячи пятисот.

– Ты сделаешь меня бедняком! – пожаловался работорговец. – Две тысячи! Мое последнее предложение!

Пока Валериус торговался с ловким продавцом, Ромелия осматривала рабов, ждавших у подиума. Она обнаружила девушку, сидевшую на корточках прямо на земле, грязную, в жалких лохмотьях. Однако ни грязь, ни лохмотья не могли скрыть природную белизну ее кожи и чудесный светлый цвет волос.

Ромелия дернула своего супруга за тогу и указала на рабыню.

– Я хотела бы на нее посмотреть.

– Что? Зачем она тебе?

– Ну, просто так, я хочу на нее посмотреть. Пусть ее выведут на помост.

– Понтикус, а кто это у тебя там? – спросил Валериус.

Понтикус растерянно посмотрел в том направлении, куда указывал сенатор.

– Но… но… это же женщина! Ах, я понимаю! Женские бои на арене. – От предвкушения удовольствия он облизнулся.

Валериус не удостоил его ответом. Надсмотрщик махнул плетью и вывел девушку на помост. Только сейчас Валериус заметил, что речь шла о высокой германке с длинными ногами, светлой кожей и чудесными белокурыми косами. Если ее отмыть и надеть на нее короткую тунику…

Он не осмелился думать дальше. Понтикус, который заметил, что упорство сенатора тает, предвкушал еще одну сделку.

– Ах, эта, – сказал он, растягивая слова и глядя сквозь полуприкрытые ресницы. – Это нечто особенное. Собственно говоря, я не хотел бы сам с ней расставаться.

– Не лги, мошенник. Ты хочешь только набить цену.

– Но она ее стоит, она ведь девственница.

– Не рассказывай сказки, ей наверняка восемнадцать или девятнадцать лет.

– Безусловно, и она девственница, потому что у дикарей на севере все незамужние женщины девственницы. У меня есть гарантия того, что ни один из солдат до нее не дотронулся.

– Ага, у тебя есть даже гарантия. А я от тебя таковую получу?

– Конечно, я велел врачу осмотреть ее.

Ромелия, задержав дыхание, смотрела на длинные светлые волосы. Какой бы прекрасный парик она могла велеть из них изготовить!

– Я хочу ее, – сказала она своему супругу.

– Что? Извини. Для чего тебе нужна эта дикарка?

– В качестве служанки.

Валериус со смехом покачал головой.

– Варвары даже не знают, что можно мыться. Ромелия, выброси эту чепуху из головы.

– Я ничего не выброшу из головы. Я хочу ее. Друзилла уже не молоденькая, ей нужна помощница.

Валериус был в гневе. Если женщины что-либо вобьют себе в голову, они больше не прислушаются ни к одному разумному аргументу.

– Ты знаешь, сколько она стоит? Она ведь девственница!

– Меня это не интересует!

Валериус так и не понял, что не интересует Ромелию – высокая цена или то, что германка – девственница. Вдобавок ко всему, Понтикус с хитрым выражением лица прислушивался к их перебранке.

– Пятьдесят тысяч, – прошептал он.

У Валериуса перехватило дыхание.

– Что такое? Ты хочешь меня разорить?

Теперь рассмеялся Понтикус.

– Даже тысяча таких рабынь не разорила бы тебя, почтенный Валериус. Посмотри только на эти белые ноги, на круглые ягодицы, полную грудь. Она создана для того, чтобы доставлять мужчине высшее удовольствие.

– Ба! Да такую я могу иметь в любом лупанарии, – отмахнулся Валериус. – Более десяти тысяч она не стоит, даже если она девственница.

– Двадцать тысяч, – услышал он голос позади себя.

Понтикус и Валериус удивленно обернулись. Пренебрежительно улыбаясь и скрестив руки на груди, рядом с ними стоял Хортулус.

Руки у Ромелии задрожали. Только ей удалось уговорить мужа против его воли приобрести эту светловолосую дикарку, как тут же вмешался другой.

– Двадцать пять тысяч, – воскликнула она.

– Ромелия, – одернул ее Валериус.

– Тридцать тысяч. – У Хортулуса не дрогнул ни один мускул, и он глядел перед собой так, как будто это его совсем не касалось.

– Ты знаешь, кто это? Это Хортулус, владелец самого большого лупанария в Риме. – Лицо Валериуса побагровело.

– Откуда мне его знать? – возразила Ромелия насмешливо и опустила уголки рта. – Тридцать пять тысяч! Мое последнее слово!

Валериус сердито нахмурил брови.

– Ну, хватит, женщина твоего положения не торгуется с владельцем борделя. Немедленно возвращайся к своим носилкам.

Ромелия вырвалась у него из рук.

– Я… хочу… эту рабыню!

Нараспев произнося каждое слово, она указывала вытянутым указательным пальцем на помост.

Взволнованный Валериус отвернулся.

– Сорок тысяч! – Хортулус все еще не признавал себя побежденным.

Валериус в гневе переводил свой взгляд с Понтикуса на Хортулуса.

– Итак, хорошо, мое последнее слово. Пятьдесят тысяч, и к ней еще тех пятерых. Ты можешь их тут же отослать в цирк.

Понтикус посмотрел на Хортулуса, но тот сделал отрицательный жест рукой.

– Согласен, высокий господин, ты определенно не пожалеешь. Понтикус предлагает лучший товар, я тебе это гарантирую…

– Прикрой рот, – сердито проворчал Валериус, опускаясь в свои носилки. Охотнее всего он поколотил бы Ромелию – не из-за высокой цены, которую должен был заплатить за какую-то рабыню, а за то, что жена его опозорила. На глазах у всех она устроила сцену, и завтра об этом будут рассказывать на всех площадях Рима, а ему дорога была репутация его семьи. Однако дома, на вилле, он ей выскажет свое мнение, и, возможно, далее поколотит ее за упрямство и высокомерие.

Когда они прибыли домой, Ромелия сказала Друзилле:

– Искупай ее и одень, она будет жить в твоей комнатке, ты научишь ее нашему языку и обучишь всему, что ей надо делать. Сначала на кухне, потом она будет прислуживать в доме.

Ромелия нетерпеливо махнула рукой, пока Друзилла с ужасом смотрела на грязную великаншу, которую ввели в атриум два раба. Цепи Понтикус с нее снял, но до этого указал Валериусу на то, что рабыня может очень быстро бегать и в любое время готова к побегу. Она, кажется, предпочитает смерть рабству.


Мысли Зигрун как будто увязли в болоте. Она едва чувствовала в себе жизнь. После того как римские солдаты помешали ей покончить жизнь самоубийством, ее душа погрузилась в глубокую черную яму. Она отделилась от нее. Душевные и телесные силы покинули девушку. Норны, богини судьбы, которые пряли и ткали человеческие судьбы, набросили свою ткань на Зигрун, и ее судьба оказалась мрачной и ужасной. Это был приговор, которого не могли избежать люди. Если Норны решили судьбу человека, то изменить ее было невозможно. Одним они предлагали жизнь в счастье и уважении, а другим пророчили несчастье и беду. Гневные враждебные Норны выткали судьбу Зигрун.

С Зигрун обращались жестоко, ее унижали. Римляне отняли самое ценное, что она имела, – ее свободу. Однако должны же существовать Норны, которые помогают человеку в беде. Где они? Зигрун каждую ночь глядела в небо, чтобы высмотреть Урдамани – призрачный полумесяц, который указывал на смерть людей. Однако луна казалась круглой и дружелюбной. Ночи были мягкими и спокойными.


Вереница пленных апатично продвигалась мучительным маршем вперед через горы, в царство римлян. Цепи тяжело давили, жара и жажда мучили больше, чем холод и голод. Надсмотрщики подгоняли плетьми жалкие создания, чтобы они двигались быстрее, а если кто-либо без сил оставался лежать на дороге, его пронзали мечом и оставляли как добычу волкам и воронам.

Было сделано много тысяч шагов, пока они, грязные, избитые, униженные, добрались до города всех городов. Они все умрут. Тот, кто еще жив сейчас, лишь продлевает свою муку до мгновения смерти.

В конце их пути они оказались на площади, полной народа, на площади перед громадными зданиями из камня, которые Зигрун никогда еще в жизни не видела. Кто их построил? Были ли это великаны или боги? Кто поставил хижины одну на другую? Кто вымостил камнями дороги? Кто создал громадные стволы деревьев из камня? Ни одному человеку была не под силу эта гигантская работа. Тем не менее вокруг стояло много людей, они смеялись, рассказывали что-то друг другу и показывали пальцами на вереницу осужденных на смерть. Неужели это и была хваленая южная страна, страна под солнцем? Или же это был порог Валгаллы, где земные ценности больше не имеют значения? Зигрун завела руки за голову и рухнула на землю. Девушка почувствовала удар плети, которым надсмотрщик заставлял ее снова подняться, но сжала губы и опустила глаза, чтобы не смотреть в лицо крикливому, яростно жестикулировавшему человеку. Она не понимала, зачем ей нужно подниматься на этот деревянный помост. Потом мужчины сняли с нее цепи. Она теперь свободна? Сила медленно возвращалась в ее тело, сила, данная отчаянием. Она огляделась в поисках пути на свободу, пути, который приведет ее назад, на родину. Однако Зигрун увидела только смеющихся и кричащих людей, а также пленников, закованных в цепи, жизнь которых уже заканчивалась. Что хотел этот богато одетый мужчина, громко споривший с работорговцем? Ведь она была Зигрун, единственная дочь мужественного воина Зигмунда Наякса! Никто не мог заставить ее стать рабыней.

Зигрун быстро поняла, что она только поменяла владельца. Им, должно быть, стал очень важный и состоятельный мужчина, которого несли перед ней молодые люди, одетые в красное. Она должна была следовать за этим мужчиной, он был теперь ее судьбой.

Девушка затравленно огляделась. Это была возможность к побегу, однако куда? По обеим сторонам дороги, как горы, возвышались громадные дома, на улицах толпились люди. Среди них было много солдат. У Зигрун не было никакого шанса. Она понуро опустила голову. Должна же ей когда-нибудь предоставиться возможность бежать, и уж тогда она непременно ею воспользуется!

Дом, в который вошла Зигрун, казалось, был построен богами, таким он был громадным, ослепительным и драгоценным. Все блестело и отражалось, как в зеркале, и Зигрун была поражена этой роскошью. Полноватая темноволосая женщина в длинной одежде скептически посмотрела на нее. Однако то, что она сказала ей, Зигрун понять не могла. Солдаты с ней тоже заговаривали, но Зигрун не прилагала усилий, чтобы понять смысл их слов. С этой женщиной дело было по-другому, у нее было добродушное лицо, и она улыбалась. Улыбка была приветливой, и она протянула Зигрун руку.

Зигрун последовала за ней, робко поглядывая вокруг себя. Этот небесный дворец с его каменными стенами казался ей волшебным, а когда женщина ввела ее в большую комнату, в которой плескалась вода и витали приятные ароматы, а на каменных скамейках лежала ценная одежда, она подумала, что, наконец, попала и Валгаллу.

– О боги, работы здесь много, – пробормотала Друзилла и кивнула двум рабыням, которые должны были ей помочь. Они хотели стащить с новой рабыни лохмотья, чтобы ее переодеть, но Зигрун в ужасе отпрянула и подняла руки, чтобы защититься.

– Так не пойдет, – решила Друзилла, оттолкнула обеих и снова улыбнулась чужестранке. Затем она указала пальцем на себя, потом на бассейн с водой, демонстративно разделась, вошла в воду, повернулась и кивнула Зигрун.

Зигрун медлила. Не было ли это хитростью, чтобы ее утопить?

Ведь не повредит же ей, если она последует за приветливой женщиной в воду. Медленно она стащила жалкие лохмотья со своего тела. Друзилла удивилась. Чужестранка была очень высокой, гибкой и стройной. Ее грудь, на вкус Друзиллы, оказалась несколько большой, зато ноги были стройными и кожа очень светлой. Однако она была грязной, и длинные полосы, с которых до сих пор стекала кровь, показывали, что надсмотрщики не жалели на нее ударов плети.

Зигрун медленно подошла к бассейну и ступила на каменную лестницу, которая вела в воду. Однако когда ее нога коснулась воды, она испугано вздрогнула. Вода была теплой.

Друзилла с удовольствием плескалась в воде и ободряюще махала ей. Зигрун не сразу пришла в себя. Почему вода теплая? Теплее, чем воздух. Ведь это невозможно! Одновременно она ощутила побуждение войти в теплую воду и плескаться в ней, подобно этой полноватой женщине, которая сейчас, довольно смеясь, потягивалась и отфыркивалась.

Зигрун преодолела свой страх и медленно, шаг за шагом, спустилась в бассейн. Две другие рабыни остались стоять у края бассейна, держа полотенца и маленькие сосуды на подносе. Зигрун недоверчиво посмотрела на них. Однако когда Друзилла открыла один из горшочков и натерла себя приятно пахнувшим маслом, Зигрун отбросила свою осторожность и сделала так же, как она.

Теплая вода произвела приятное и расслабляющее действие на Зигрун, хотя она вздрагивала при каждом незнакомом шорохе и, казалось, постоянно готова была бежать. Но девушка не могла лишить себя такой приятной ванны и позволила, чтобы другая вымыла ее и ее волосы.

После того как Друзилла отмыла новенькую и пригладила ее длинные волосы, она вытянулась рядом с ней в воде, показала на себя пальцем и сказала:

– Друзилла.

Потом она показала на Зигрун и замолчала. Зигрун поняла. Она посмотрела на женщину и повторила:

– Друзилла.

Друзилла кивнула и засмеялась. Тогда Зигрун показала на себя и произнесла:

– Зигрун.

Глаза Друзиллы расширились.

– 3… гр…

Она не могла воспроизвести звуки и покачала головой.

– Зигрун, – повторила Зигрун и улыбнулась.

– Ззигуррр… – Друзилла громко рассмеялась и шлепнула руками по воде так, что отлетели брызги. – Аква! (Вода!).

– Аква, – повторила Зигрун.

Друзилла снова кивнула и улыбнулась. Затем она взяла один из глиняных флакончиков, капнула несколько капель из него себе на руку и поднесла к носу Зигрун.

– Олеум.

– Олеум, – повторила Зигрун. Она подняла свою руку и показала ее Друзилле. – Манус.

Друзилла обрадовалась, что Зигрун, наконец, оттаяла. Она взяла прядь ее волос.

– Капиллус.

Затем указала на ее рот.

– Орис.

На глаз.

– Окулус.

На нос.

– Назус.

На грудь.

– Пектус.

Зигрун внимательно слушала слова Друзиллы.

– Капиллус, орис, окулус, назус, пектус, – повторила она, указывая при этом на соответствующие части тела. Друзилла громко засмеялась и весело брызнула в Зигрун водой.

– Аква! – воскликнула Зигрун. – Аква! Аква!

Вот она нагнулась и сильно подула на воду так, что образовались пузыри.

Друзилла покинула бассейн и кивнула Зигрун, чтобы та следовала за ней. Потом закутала девушку в большой белый платок и осторожно вытерла. Друзилла внимательно осмотрела кровавые полосы на теле несчастной и принесла охлаждающее снадобье. Зигрун успокоилась. Эта женщина не хотела ей сделать ничего плохого, девушка это чувствовала. Друзилла должна была помочь ей при одевании.

Зигрун, исполненная восторга, держала платье перед собой. Казалось, что тонкий материал соткан рукой феи, по сравнению с ее грубыми шерстяными вещами он был сказочно красивым. Друзилла закрепила легкое платье без рукавов у левого плеча Зигрун, правая рука должна была оставаться свободной. Зигрун не поняла смысла совершаемых действий. С открытым ртом она оглядывалась вокруг себя, поглаживала тонкий материал, собранный в изящные складки. Одежда была короткой, открывая взорам стройные ноги Зигрун. Друзилла тихо вздохнула. Вероятно, недолго ждать того, как Валериус подпадет под очарование этих ног.

Друзилла провела Зигрун через коридоры и комнаты, роскоши которых та не переставала удивляться. Она была рада, когда они попали в более скромное крыло дома, в котором находились только простые комнатки, где жили домашние рабы. Однако даже скромная маленькая комнатка, которую она должна была делить с Друзиллой, показалась ей княжеской. В ней стояли два ложа. Каждое из них было покрыто чистой простынкой. Рядом лежало цветное шерстяное одеяло. Друзилла показала на кровать Зигрун.

– Кубиле.

Зигрун медленно улеглась на нее. Кровать была мягкой, покрывало – чистым, а шерстяное одеяло пахло корнем лаванды.

Друзилла присела на край своей постели и посмотрела на новенькую. Она восхищалась ее волосами, голубыми глазами и плавными движениями. Ей было ясно, что все это обязательно вызовет зависть и ненависть Ромелии.


Зигрун ни о чем и не подозревала. Она была слишком смущена избытком впечатлений, нахлынувших на нее за столь короткое время. Девушка накрылась покрывалом и горько разрыдалась.

Глава 3

Баня

Зигрун выказала себя способной ученицей. Она быстро выучила язык римлян. Того, что Друзилла один раз объяснила ей, она уже не забывала. На кухне она также прилежно работала, хотя многие предметы посуды и кушанья были ей незнакомы. Аурус, надзиратель на кухне, объяснил Зигрун все только один раз, и она все запомнила. Еда, которую здесь готовили, была очень вкусной. Несмотря на то, что рабы получали только простую пищу, от голода они не страдали. Аурус даже был толстым – в его обязанности входило пробовать все блюда, чтобы проверить, приготовлены ли они должным образом.

Она познакомилась со всеми помещениями в доме и не понимала, зачем требуется так много комнат, чтобы жить, если хозяин дома почти всегда отсутствует. Когда он приходил, Зигрун должна была удаляться на кухню. Увидела она и детей с их нянями. Особенно понравилась Зигрун обеим девочкам, и те с приязнью потянули ее за косы.


Спустя две недели Ромелия потребовала к себе новую рабыню. Впервые Зигрун должна была увидеть сенатора и его жену и прислуживать им. Друзилла два дня натаскивала ее. Она еще раз проконтролировала складки на одежде Зигрун, вложила ей в руки поднос с овощами и велела следовать за собой.

Валериус возлежал на своем ложе в столовой, напротив него расположилась Ромелия. Он удивленно взглянул, когда Друзилла появилась в сопровождении Зигрун.

– Это рабыня, которую мы купили на рынке? – с сомнением спросил он.

– Да, господин, это она, – ответила Друзилла. Глаза сенатора охватили фигуру рабыни с головы до пят и снова поднялись к ее лицу. Короткая зеленая одежда очень шла ей. Легкий материал обрисовывал ее мягкие округлости. Глаза девушки сияли, как утреннее небо.

Он с явным одобрением кивнул и дал ей знак подойти. Зигрун подошла и протянула ему вазу с овощами. Она знала, что ей нельзя говорить, пока к ней не обратятся.

– Как тебя зовут? – спросил Валериус.

– Зигрун, благородный господин, – ответила она.

– Как? – Валериус наморщил нос.

– Что это за имя? – проворчала Ромелия. – Его ни один человек и выговорить не сможет.

Зигрун беспомощно стояла рядом и смотрела в пол.

– Не стой здесь, как колонна, – прикрикнула на нее Ромелия.

Девушка испуганно вздрогнула, и Друзилла указала глазами, что ей следует стоять рядом с печкой для подогрева продуктов.

Валериус снова посмотрел на стройные, длинные, красивые ноги германки.

– Как дорические мраморные колонны, – задумчиво пробормотал он.

– Не правда ли, она похожа на колонну? – услышал он сварливый голос Ромелии.

– Произнеси еще раз свое имя, – приказал Валериус Зигрун.

– Зигрун, – повторила она тихо.

– Звучит, как шипение змеи. – Ромелия встряхнулась.

Какое дело Валериусу до ее домашних рабов? Они должны выполнять свою работу и молчать.

Валериус озабоченно покачал головой.

– Действительно, ни один человек этого не выговорит. Почему бы тебе не иметь приличного имени, которое тебе подходит. Ты высокая, светлая, и стройная, и…

– Совсем как колонна, – перебила его Ромелия.

– А ты гогочешь как гусыня, – обрезал ее Валериус. – Хорошо. Мы назовем тебя Пила (колонна), я нахожу это имя подходящим.

Он махнул рукой, и Друзилла с Зигрун с поклонами удалились.

– Ты слышала, что тебя с сегодняшнего дня зовут Пилой? – прошептала Друзилла перед дверью.

– Но зачем? Ведь мое имя Зигрун.

– Тсс. Ты – рабыня, и поэтому они могут делать с тобой все, что захотят. Радуйся, что они не сделали тебе ничего плохого, а только дали другое имя, – проговорила Друзилла.

Обе заторопились на кухню, там Зигрун опустилась на скамейку.

– Ты еще не знаешь Ромелии, – прошептала Друзилла и боязливо огляделась, чтобы убедиться, что никто не слышал ее слов. Даже среди рабов было опасно плохо отозваться о своем господине или госпоже.

– Она высокомерная и жестокая. Но постарайся не вызывать ее гнева. Я знала одну рабыню, которую Ромелия избила так, что та умерла.

– А почему она не оборонялась? – качая головой, спросила Зигрун.

– Разве ты не понимаешь? Ты – рабыня. Это означает, что Ромелия – твоя госпожа, и она решает, жить тебе или умереть.

Зигрун вскочила на ноги, глаза ее гневно сверкнули.

– Она только карлица, я могу ее раздавить своими руками. Если она осмелится причинить мне боль, я разобью ей голову.

Друзилла озабоченно оглянулась.

– Ты действительно германка. Сильная, как медведь, драчливая… и глупая. Ты говоришь, не подумав, и уже эти слова могут означать смерть для тебя. Рабов – как воды в Тибре. Умрет один – его заменят другим. Поверь, тебя не пожалеют. Меньше всех Ромелия.

– Я могу переносить боль, – возразила Зигрун.

– Какая тебе польза оттого, что ты храбрая? Приговоренных рабов отправляют на арену, где их раздирают дикие звери. Какая героическая смерть!

Друзилла подбоченилась.

– Поверь мне, если бы ты долго была рабыней этой женщины, как я, ты бы знала, о чем я говорю. Покорись своей судьбе. Может быть, однажды она повернется к тебе лучшей стороной.

Зигрун посмотрела на нее.

– Что ты имеешь в виду?

– Есть много рабов, которые в награду за свои ценные услуги получили свободу. Например, Тибулл.

– А почему же он тогда еще здесь?

– Потому, что ему здесь лучше, чем если бы он работал где-либо в городе. Ты знаешь, что Тибулл богат? Сенатор подарил ему много денег.

– Сенатор?

– Да, Валериус щедрый господин, если ему угождать и верно служить. Я полагаю, у тебя есть хорошие шансы с ним.

– Что ты имеешь в виду?

– Я не слепа и видела, как он на тебя смотрел. Ты нравишься ему.

– Но у него же есть жена.

Друзилла рассмеялась:

– Она родила ему детей. А я имею в виду женщин, приносящих ему радость и возбуждающих его, скажем так. Обычно эти служительницы любви приходят из лупанария, если хозяин этого желает. Оплачивает он их всегда очень щедро.

– Ты хочешь сказать, что я должна ему отдаться?

– Конечно, пусть он получит удовольствие. Ты чрезвычайно красива, ты совсем другая, чем маленькие темноволосые римлянки с узкой грудью.

Она засмеялась и хлопнула себя по бедрам.

– Ну, на такую, как я, он, конечно же, больше не смотрит, и к счастью, потому что пирушки бывают буйными.

Все краски исчезли с лица Зигрун.

– Никогда, – прошептала она. – Никогда я не отдамся мужчине. Меня пообещали Хелфгурду, если меня здесь осквернят, то я погибла.

Она закрыла лицо руками.

– Варварские обычаи, – отмахнулась Друзилла. – Жизнь в Риме легче, веселее, она полна удовольствий. Бери то прекрасное, чего нет на твоей родине. Если ты не испортишь отношения с сенатором, то это может принести тебе счастье. Кроме того, разве у тебя есть выбор?

Зигрун страдала оттого, что у нее отняли свободу и теперь ей нужно делать только то, чего от нее требовала госпожа. Сколько раз ей хотелось бежать, но Друзилла только высмеяла ее. Куда бежать? Солдаты поймают ее на ближайшем углу, а наказание для сбежавших рабов было ужасным.

– Я всю свою жизнь служу в доме, – сказала Друзилла. – Если покоряешься своей судьбе, то жить в доме сенатора совсем неплохо. Во всяком случае, лучше, чем работать на поле или в мастерских, в дубильне или на скотобойне.

Зигрун запомнила слова Друзиллы. Если она и отвергла сейчас мысли о бегстве, то совсем от них не отказалась. Если только предоставится благоприятная возможность, она сбежит.

– А если господин потребует, чтобы ты подчинилась ему?

– Тогда я выберу смерть. – Зигрун выпрямилась и решительно посмотрела в глаза Друзилле.

– Ты не поступишь так. Это так же верно, как то, что меня зовут Друзилла. Я тоже всего лишь рабыня, но если я могу предостеречь тебя от глупости, я сделаю это. А теперь привыкай к своему новому имени и принимайся за работу, Пила.


Несколько дней спустя Ромелия приказала обеим рабыням сопровождать ее в баню. Друзилла упаковала корзины с амфорами и фиалами, в которых были таинственные микстуры. Зигрун, которую теперь звали Пилой, уже разрешили один раз прислуживать Ромелии во время купания, но это было в собственной купальне на вилле сенатора. Друзилла объяснила ей до этого каждое движение, и Пила выказала себя очень ловкой.

Ни единым словом или жестом Ромелия не дала знать, довольна ли она новой рабыней. Она ее не замечала. Только однажды указала Друзилле на то, что за волосами Пилы следует ухаживать заботливее. Друзилле было неясно, какие намерения имеет Ромелия в отношении германки, однако поскольку на внешний вид девушки обращали большое внимание, Друзилла была уверена, что Пилу предназначают в партнерши Валериусу.

Пила помогла Друзилле упаковывать корзину, затем она должна была помочь Ромелии одеться. Девушка видела взгляды Ромелии, чувствовала, что та сравнивала цвет своей кожи с цветом кожи Пилы. Ромелию почти раздирала зависть оттого, что рабыня-варварка красивее, чем она. Однако она ни в коем случае не позволяла себе этого выказать. Недалек тот день, когда она украсит себя белокурой красотой Пилы.

Впервые с тех пор как Пила оказалась в Риме, ей было позволено покинуть виллу. До этого только Друзилла сопровождала свою госпожу, когда она собиралась гулять или навещать своих соседей и знакомых.

– И забудь про глупые мысли о побеге, – предупредила Друзилла, – это будет означать только твою смерть.

Пила упрямо вытянула подбородок.

– Однажды я стану свободной, в этом я тебе клянусь.

Друзилла рассмеялась.

– Смотри лучше, чтобы не наступить на мусор, который здесь повсюду выбрасывается из окон на улицу, и не влюбиться в солдата, они здесь торчат на всех углах и высматривают красивых девушек.

– Он попробует силу моих кулаков, – в бешенстве возразила Пила.

– Пила, прошу тебя, не делай несчастной себя и меня. Ромелия отдала тебя под мой присмотр. Я отвечаю за тебя. Своей жизнью.

Девушка замолчала и опустила глаза.

– Мне очень тяжело примириться с участью рабыни, – пробормотала она.

– Ба! До сегодняшнего дня тебе еще ни с чем не приходилось смиряться. Так это и должно остаться. А сейчас поторопись, иначе ты в самом деле навлечешь на нас гнев Ромелии.


Четверо сильных рабов, одетых в красную одежду, несли Ромелию в носилках. Два других раба тащили корзины с банными принадлежностями. Друзилла и Пила бежали рядом с носилками. Ромелия откинула занавески, что она часто делала, если не была вместе с супругом.

Хотя женщине ее положения это было не к лицу, Ромелия все же любила, когда прохожие восхищались ее роскошным выходом. На ней были ценные украшения, стола из нежного, богато расшитого льна и платок из восточного хлопка.

Она отказалась от более многочисленной охраны, потому что вилла Валериуса находилась недалеко от терм вблизи форума.

На улицах было полным-полно народа, но большинство прохожих добровольно отходили в сторону, когда видели богато украшенные носилки супруги сенатора. Это было связано с тем, что большинство дам высшего круга обычно посылали впереди себя рабов, чтобы они в случае необходимости плетьми расчищали им путь.

На Виа Сакра, перед базиликой, маленькая процессия остановилась. Огромная масса людей теснилась на улице и, казалось, кого-то восторженно приветствовала. Ромелия неохотно выглянула из носилок. Она не знала, должна ли состояться какая-нибудь процессия, но притом, что в Риме было множество различных храмов и римляне почитали много разных богов, могло случиться всякое.

– Пойди вперед, Пила, и освободи дорогу, – приказала Ромелия, когда носильщики остановились.

Пила перегнала носилки.

– Место для жены сенатора! – крикнула она, когда увидела непосредственно перед собой покрытую потом шерсть лошади карей масти. Всадник натянул поводья благородного животного и загородил дорогу. Пила подняла голову и поглядела в два темно-голубых глаза, окруженных венком темных ресниц. Всадник был легко вооружен, как один из солдат. Но он не был солдатом.

Его глаза, казалось, пронизывали и одновременно приковывали ее к месту. Пила застыла, не в силах двинуться с места.

Губы ее слегка приоткрылись, когда она подняла голову и посмотрела всаднику в лицо. Казалось, все вокруг скрылось за невидимым горизонтом. Были только она и эти глаза.

Всадник, удивленно натягивая поводья своей лошади, смотрел вниз на необычное явление. Без сомнения, она была рабыней. Он видел много девушек в Риме, судьба занесла их сюда из всех стран громадного мира. Но никогда еще он не встречал такой. Его опытный глаз охватил ее высокую фигуру, светлую кожу и белокурые волосы, спускавшиеся ниже пояса, однако самыми чарующими были голубые глаза, сверкавшие, как драгоценные камни, и отражавшие цвет неба. Тем не менее он быстро пришел в себя и несколько свысока посмотрел на нее.

– Кто это говорит? – осведомился он.

– Это говорит Пила, рабыня Ромелии, благородной супруги почтенного сенатора Валериуса. – Пила без ошибок выучила это предложение, преподанное ей Друзиллой. Только ее странный акцент выдавал то, что она не римлянка.

– Так, так, Пила, – сказал всадник, растягивая слова. Он не отрывал глаз от девушки и не двигался с места.

На помощь Пиле заторопилась Друзилла.

– Освободи дорогу для жены сенатора, – крикнула она нетерпеливо.

Ромелия высунулась из носилок и сердито нахмурила брови. Перед ней сбилось в кучу, по меньшей мере, пятнадцать лошадей, пробраться сквозь них было делом безнадежным. Внезапно мужчина из их середины крикнул что-то, всадники спешились и отвели своих лошадей в сторону, чтобы пропустить носилки.

Носильщики Ромелии побежали вперед. Друзилла и Пила последовали за своей госпожой. Однако мужчина с темно-голубыми глазами крепко схватил Пилу за руку. Они стояли друг против друга на расстоянии вытянутой руки. Пила была почти такой же высокой, как этот мужчина, стройный мускулистый атлет. Теперь она смотрела ему прямо в лицо. Его кожа была цвета светлой бронзы. Когда он улыбнулся, блеснули два ряда ровных белых зубов. Он все еще держал ее за руку и этим мешал ей последовать за носилками ее госпожи.

– Пила, – повторил он тихо.

– Это имя дала мне моя госпожа, – ответила Пила. Она хотела опустить глаза, как это подобает рабыне, но не могла. Глаза мужчины, казалось, гипнотизировали ее.

– Пила, пойдем! – крикнула Друзилла, испуганно обернувшись.

– Я должна идти, господин, – сказала Пила и отняла у него свою руку. Взволнованная Друзилла потащила ее вперед, боясь гнева госпожи.

– Кто это был? – спросила у нее Пила.

– Разве ты его не знаешь? В Риме его знает каждый. Это Клаудиус, знаменитый гладиатор из Капуи.

– Нет, откуда мне его знать?

– Да, точно. Откуда? Вот мы и прибыли. Поторопись, мы должны подготовить место для купания госпожи.


Баня для женщин являлась общественным зданием города.

Цветные колонны подпирали своды потолка, под которым располагалось несколько бассейнов с водой. Имелись бассейны, в которых можно было сидеть, лежать, плавать, по которым можно было даже ходить. Бассейны были наполнены теплой или холодной водой. Рабы – женщины и евнухи – деловито бегали взад и вперед, обслуживая посетителей, – их мыли, втирали им в кожу масло и делали массаж.

Банные процедуры сопровождались музыкой. Купающихся развлекали легко одетые флейтистки и арфистки.

В бане не только очищали тело, там расслаблялись, избавляясь от негативной энергии, беседовали. Там встречались все, кто хотел обратить на себя внимание общества. Там обменивались новостями и сплетнями, узнавали о пикантных любовных историях, о новых лавках и мастерских, о последней моде.

Чтобы поддерживать чистоту, у Ромелии имелась купальня на вилле сенатора, баню она посещала ради развлечения.

Пила удивилась великолепию бани, но она уже отвыкла от того, чтобы изумленно стоять и боязливо смотреть на роскошь вокруг. Громадные комнаты и залы казались ей, как и прежде, зловещими, даже если выглядели чрезвычайно красивыми. Ромелия не терпела никаких задержек, чувствовалось, что она уже не раз была готова избить свою новую рабыню, когда та проявляла неловкость. Друзилла постоянно находилась рядом, чтобы предотвратить самое худшее. Так как Пила быстро выучила латинский язык, Друзилла могла тихим шепотом давать ей указания о том, что необходимо делать в каждое следующее мгновение.

В аподитериуме Друзилла и Пила раздели Ромелию, и та двусмысленным жестом накинула на себя полотенце. Только никто не обратил на нее внимания. Много других благородных дам выходили, сопровождаемые своими рабынями, из раздевалки в купальню.

Прислуживавшие в бане рабы налили в одну из сидячих ванн горячую воду. Но до того как Ромелия удобно устроилась в сидячей ванне, она внимательно осмотрелась вокруг. Узнав нескольких женщин, большей частью жен других сенаторов, она благосклонно им кивнула: после купания представится возможность немного поболтать.

Она опустилась в ванну после того, как Друзилла проверила температуру воды. Однажды вода оказалась слишком горячей, и Ромелия избила за это Друзиллу. На этот раз вода была нужной температуры, и Ромелия осторожно опустилась в нее. Затем она кивнула Пиле.

– Принеси молоко!

Пила схватила коробку с большой амфорой, и одна, к удивлению Друзиллы, поднесла ее к Ромелии. Когда Пила заглянула в корзину, она испугалась.

– В чем дело? – сердито спросила Ромелия.

– Госпожа, извини меня, – заикаясь, проговорила Пила. – Мы забыли кубок для питья.

– Какой еще кубок для питья?

– Кубок для молока, Без него ты не сможешь пить молоко.

На минуту Ромелия удивленно застыла, а затем разразилась громким смехом.

– Молоко не для того, чтобы пить, дура. Лей его в воду.

Пила растерянно смотрела на нее.

– Именем всех богов, Друзилла, эта бестолковая лесная коза стоит, будто колонна. Конечно! Тебе недаром дали такое имя. Лей же, наконец, молоко в воду!

Друзилла открыла большую амфору, просто приподняла ее нижнюю часть, и наконец Пила сообразила, что Ромелия хочет искупаться в молоке. Конечно же, она не поняла, зачем Ромелии купаться в напитке, но эти римляне делали так много непонятных вещей. При случае она расспросит об этом Друзиллу. Тем временем Ромелия, казалось, просто наслаждалась молочной ванной. Друзилла набирала в горсти белую воду из ванны и поливала ею тело Ромелии. Она старалась вымыть молоком все тело Ромелии, и Пила помогала ей в этом и почувствовала, какой мягкой стала ее собственная кожа от соприкосновения с молоком.

После ванны Ромелия отправилась в комнату, где втирали в кожу масло. Нетерпеливым движением руки она спугнула пробегавших мимо рабов, служивших в термах. Госпожа легла на один из каменных столов, на котором была постелена чистая простыня.

– Пила, ты будешь меня массировать. Возьми розовое масло.

Друзилла указала на один из узкогорлых сосудов в корзине, которую они принесли с собой. Ромелия настояла на том, чтобы брать в баню свои собственные микстуры.

В то время как Друзилла вылила несколько капель масла на спину Ромелии, Пила начала нежно массировать ее. Ромелия потягивалась под ее руками, и Пила заметила, какой нежной и гладкой была ее кожа. Не стала ли она такой от теплого молока?

– Сильнее, – потребовала Ромелия.

Пила начала щипать ее спину и плечи. Потом остановилась.

– Дальше, – пробормотала Ромелия.

В поисках помощи Пила бросила взгляд на Друзиллу. Та указала на ягодицы Ромелии. Пиле не оставалось ничего другого, как продолжить массаж и щипать круглые ягодицы своей госпожи. Каждое мгновение она ожидала резкого протеста Ромелии, но, к ее удивлению, хозяйка лишь довольно мурлыкала. Она уткнулась лицом в тыльную сторону ладоней и закрыла глаза. Только когда Пила сделала ей массаж до самых пяток, Ромелия подняла голову. Она повернулась и легла на спину.

– Продолжай, – приказала госпожа и снова закрыла глаза.

Пила старательно гладила и терла кожу Ромелии, массировала ее маленькую грудь и смазанный маслом живот, округлые бедра и стройные ноги. Ромелия кряхтела, дыхание ее убыстрилось, казалось, что прикосновения Пилы возбуждают ее. Однако Пила не осмеливалась прекращать движения, чтобы не вызвать гнев своей госпожи.

– Дальше, – пробормотала Ромелия, когда Пила добралась до ее ног.

Друзилла показала на верхнюю часть тела Ромелии, и Пила повторила массаж в обратном порядке. Когда она массировала ее грудь, она ощутила, как по телу Ромелии пробежала дрожь. Пила задержала дыхание, не зная, что это может означать. Однако Ромелия внезапно улыбнулась, открыла глаза и подняла голову.

– Друзилла, принеси полотенце. Настало время для судатиона.

Она взглянула на Пилу, которая отступила от нее на три шага.

– Конечно, это не соответствует обычаям, потому что ты рабыня, но я позволяю тебе воспользоваться бассейном. Друзилла, вымой волосы Пилы и натри их розовым маслом. Заботливо расчеши их, чтобы они блестели, как золото.

Глаза Пилы округлились, и она низко поклонилась.

– Спасибо, госпожа, – сказала она.

Ничего не ответив, Ромелия прошла в парное помещение.

Друзилла тоже удивилась. Она никогда еще не видела свою обычно строгую госпожу такой милостивой, ни разу за много лет, которые находилась у нее на службе.

– Ты, должно быть, сделала очень хороший массаж, – обратилась она к Пиле.

– Я думала, ей стало больно, потому что она задрожала, – возразила та.

– Ни в коем случае. Это была похотливая дрожь, она наслаждалась массажем как любовной игрой.

– Я не понимаю.

– Ты многого не понимаешь. Вы там, у себя на севере, никогда не купались?

– Нет, конечно же, купались, если поблизости были река или озеро, но не каждый день, как здесь, и не теплой водой.

Купаться необходимо каждый день, и нет ничего страшнее, чем если кто-то грязен и от него плохо пахнет. Ромелия требует, чтобы все рабы ежедневно мылись. Горе тебе, если ты оскорбишь ее чувствительный нос.

Обе рассмеялись, и Друзилла заботливо расчесала вымытые волосы Пилы.

– Меня удивляет только, что она так много внимания уделяет твоим волосам. Ну да, тобой она тоже может хвастаться, у жен других сенаторов нет такой рабыни.

Она бережно капнула масло на волосы Пилы и продолжала их расчесывать. Пока работала, старшая служанка постоянно оглядывалась, однако Ромелия все еще сидела на каменной скамье в судатионе. Там были и другие женщины, с которыми госпожа оживленно беседовала.

– Иди сюда, за колонну, – прошептала Друзилла. – Розового масла осталось еще много, я помассирую теперь твое тело, ложись на пол.

– Мы разгневаем Ромелию, – засомневалась Пила.

– Поторопись, ты сейчас поймешь, почему это нравится Ромелии.

Пила легла на теплые плиты пола и вытянулась на них. Друзилла капнула на нее масло и начала массировать ее тело.

– У тебя большая грудь, – заметила она с легким укором, пока натирала ее маслом.

– Что тут изменишь, – ответила Пила.

Друзилла рассмеялась:

– Это верно, ты выглядишь так, как будто выкормила двух детей. Ромелия и не думала кормить своих. Их передали кормилицам. Поэтому ее грудь осталась такой маленькой. Кроме того, она с детства носила повязку на груди.

– Для чего?

– Чтобы не дать ей вырасти. Красивой считается маленькая грудь.

– Тогда я некрасивая, – пробормотала Пила.

– Да нет же, ты очень красивая. У тебя такая светлая кожа. Я думаю, что Ромелия охотнее всего стянула бы с тебя кожу, чтобы надеть ее на себя.

Пила почувствовала, что поглаживающие руки Друзиллы возбуждают в ней странное чувство. Она закрыла глаза, чтобы отдаться этому ощущению. Кожу покалывало, в ее груди и в животе возникло напряжение. И тут ей показалось, что она видит перед собой пару темно-голубых глаз, которые смотрят на нее. Дыхание ее убыстрилось, потому что эти глаза не отворачивались. И тогда в ее воображении возникло словно выточенное из светлой бронзы лицо с правильными чертами. Темно-голубые глаза, казалось, ласкали ее тело, гладили его. Она похотливо вытянулась. Взгляд этих глаз казался магическим, он очаровывал и завораживал ее.

Внезапно она услышала, как тихо вскрикнула Друзилла. Рядом с ними стояла Ромелия. Она пнула Друзиллу ногой, затем поставила свою ногу на живот Пилы. Давление было болезненным, и Пила не могла подняться.

– Что вы тут обе делаете? – злобно прошипела она. – Ты должна была расчесать ей волосы. Волосы! И почему ты не удалила волосы с ее тела? Она до сих пор выглядит как дикарка. Это вызывает отвращение.

Она презрительно провела пальцами ног между бедрами Пилы. Волосы у нее на лобке были такими же светлыми, как и ее косы. Вероятно, ей следует продать рабыню в бордель, когда она отрежет у нее волосы. У нее красивое тело, за него Ромелия может получить хорошую цену. Без кос Пила не представляла для нее никакой ценности. Пока она ее только откармливает. Однако этому скоро наступит конец. Когда Валериус устроит следующие игры, она хочет надеть светлый парик.

Она прошла в последнюю комнату термбалинеум. В бассейне с теплой водой плескалось много женщин, тут были молодые, старые, стройные и полные, девственницы и жирные морщинистые матроны. Она медленно подошла к краю бассейна, волоча свое полотенце позади себя по плитам.

Даже здесь, где публику составляли одни женщины, она вела себя так, будто ей предстояло соблазнить целый легион. Затем она скользнула в бассейн и поплыла, быстро двигаясь в воде. Другие женщины охотно уступали ей место. Друзилла и Пила присели на корточки у края бассейна и стали ждать.

Ромелия с наслаждением плескалась в воде, будто отдыхая от утомившего ее любовного приключения. Друзилла молчала, раздумывая над тем, какую роль играет Пила в планах Ромелии. Ее ни в коем случае не оставят рабыней, сопровождающей госпожу в ванну, хотя Ромелия явно получила удовольствие от ее рук. Однако Друзилла знала, как быстро у Ромелии голубое небо может омрачиться облаками.

– Быстро все соберите. Я хочу домой.

Обе рабыни вскочили на ноги, мгновенно упаковали пустые керамические сосуды в корзину и проводили Ромелию в аподитериум. Перед баней их дожидались рабы с носилками.

По дороге домой Пила спросила:

– Друзилла, а что такое гладиатор?

Друзилла растерянно посмотрела на нее.

– Гладиатор? Боец с мечом.

– Воин?

– Нет, не воин.

– Но почему он борется с мечом? Это ведь делают только воины, солдаты.

– Да, конечно.

– Разве сейчас война? – настойчиво добиралась до истины Пила.

Друзилла рассмеялась.

– Гладиаторы борются не на войне. Они сражаются ради удовольствия.

– Ради удовольствия? А если они поранят друг друга или убьют?

– В этом и состоит их цель. Иначе для чего они нужны?

Пила замолчала, она снова подумала о темно-голубых глазах на светло-бронзовом лице и внезапно почувствовала себя очень странно.

Глава 4

Хлеб и зрелища

Об играх, организуемых Валериусом, было объявлено с большой помпой с форума задолго до их начала. Понтифик Максимус, верховный жрец Рима, назвал эти игры самым важным событием месяца. Герольды и барабанщики объявили новость даже перед лестницами курии, где собирался сенат. Народ ликовал и встречал сенатора приветственными криками, популярность его в Риме возросла. Игры должны были продолжаться пять дней. Намечались скачки на лошадях в цирке Максимуса, театрализованные выступления греческих поэтов в театре Помпея, процессии в храмах Капитолия и бои гладиаторов в цирке Фламиниуса.

Пока в городе велись приготовления, Ромелия загоняла всех домашних рабов. Для игр ей срочно был нужен новый гардероб, который она хотела выставить напоказ. Игры служили ей не только для развлечения, но и давали легальную возможность показать народу, плебеям или патрициям, роскошь своих нарядов и украшений. На вилле было полным-полно торговцев тканями, портных, обувных дел мастеров, всевозможных уличных продавцов, которые почуяли прибыль. Они уже с утра сидели перед воротами в надежде получить доступ в просторный двор виллы, при этом некоторые пытались подкупить сторожа у дверей.

Ромелии сшили одежду, которая ей не понравилась. Принесли новые ткани, сшили другие наряды. Она посылала Друзиллу шпионить к Флавии, чтобы узнать, какой гардероб та готовит к играм, и превзойти ее в роскоши.

Пила узнала Ромелию с ее худшей стороны, когда та была недовольна, сердита и нервничала. В такие моменты рабам в доме приходилось тяжело, она кричала на них, била их ногой, втыкала в них острые булавки или собственноручно избивала. Даже терпеливой Друзилле бросила в голову тяжелую серебряную миску так, что она упала и на несколько минут потеряла сознание.

Пила начала испытывать страх перед Ромелией. Взрывы гнева возникали у капризной госпожи, как гром среди ясного неба, когда она была недовольна какой-нибудь мелочью. Еще недавно для Пилы было бы немыслимым так покоряться капризам какой-то женщины. Но до ее сознания постепенно дошло, что у нее нет другого выбора, если она хочет остаться в живых.

К счастью для Пилы, сенатор имел уравновешенный характер, и он, должно быть, проявил нечто похожее на сочувствие, когда настоял, чтобы Пила перешла к нему в услужение.

Пока он лежал в саду в тени деревьев, Пила смешивала ему вино и подносила фрукты.

– Садись, – потребовал Валериус и указал на землю рядом.

Пила присела перед ложем.

– Мне нравится вести беседы, пока я отдыхаю, – сказал он. – Ромелия не может принимать в них участие, у нее в голове сейчас совсем другое. Многие из моих рабов образованны и умеют писать, читать греческие драмы или рассказывать смешные истории. Расскажи мне о себе. Каким письмом ты владеешь?

– Никаким, господин. Мы не знаем письма, в отличие от римлян. Есть знаки, которые называются рунами, но они служат для магических целей.

Валериус кивнул.

– Это очень интересно. Хотя вы и дикари, у вас, по меньшей мере, есть ваши боги. Есть ведь они у вас, не так ли?

– Да, у нас есть боги, которых мы почитаем. У нас нет храмов из камня, но есть священные места, где боги присутствуют. Наш верховный бог – Один. Он создал мир и людей. Он ездит на восьминогом жеребце Слейпнире и бросает копье. Тор – бог, машущий молотом, он насылает бури и гром, он очень сильный и могучий, крестьяне и любят, и боятся его, однако войны ведет и мечет молнии Циу.

– Ваши боги похожи на вас, – заметил наблюдательный Валериус. – Они отражают беспокойство германцев, непостоянство, жажду походов, быстро возникающий гнев, мрачный нрав, склонность к мистическим предсказаниям. Вы – другие, чем мы, римляне, вы не обладаете искусством жить, любить и радоваться прекрасным вещам. Но и можете предложить нечто прекрасное. Красивых девушек, как тебя, например. Как только мужчина может смотреть на тебя и не желать тебя?

Он рассмеялся.

Пила вздрогнула. После того как Друзилла прямо сказала ей, что Валериус наверняка пожелает ее, она с боязнью ждала момента, когда он овладеет ею. Однако Валериус не торопился. Беседы с Пилой, казалось, доставляли ему удовольствие. Раз за разом девушка доверяла ему все больше, хотя и держалась настороже. Ей было приятно поговорить с кем-либо о своих родных богах. У нее не было никого, с кем она могла бы обменяться своими мыслями и чувствами. Римляне ее все равно не поняли бы, слишком разными были их представления о жизни.

– Жаль, что вы, германцы, не почитаете ваших богов в храмах. Я бы выступил в сенате за то, чтобы для рабов-германцев построили храм, где они могли бы молиться своим богам.

Глаза у Пилы округлились.

– Ты сделал бы это, господин? – спросила она. В тот же момент она испугалась. Разве Друзилла не внушала ей, что ей нельзя задавать вопросов. Однако Валериус не нашел в этом ничего предосудительного.

– Да, я сделал бы это, и я не имею ничего против того, чтобы ты почитала своих богов. Ты им тоже приносишь жертвы животными? Или даже людьми?

– Нет, господин, это задача мудрых женщин, предсказательниц. Я лишь крестьянская дочь, но я молюсь богам, и иногда у меня бывает второе лицо.

– О, и твоего первого лица для меня вполне достаточно. У тебя очень красивые голубые глаза. Я думаю, что почти у всех твоих родичей голубые глаза. Связано ли это как-то с вашими богами?

– Я не знаю, господин. Я еще об этом не думала.

– Ну, тогда подумай. Меня радует твоя красота, неважно, кому ты за это должна быть благодарной. Налей мне еще вина.

Пила наклонилась, чтобы наполнить кубок Валериуса, он заглянул в вырез ее платья. Белые полные груди девушки восхитили его чувство эстета.

Он вытащил серебряную монетку из кожаного мешочка, всегда находившегося у него под одеждой, и бросил ее в вырез платья Пилы. К его радости, монетка застряла у нее между грудей.

– Это чудесная игра, прекрасная Пила, ты можешь оставить себе монету. Каждая монета, которая не упадет, может остаться у тебя.

Пила стыдливо наклонила голову.

– Благодарю, господин, – пробормотала она. Появилась Ромелия и нервно опустилась на второе ложе. Пила тут же отошла.

– У меня голова идет кругом, – пожаловалась она и схватила бокал с вином. – Рабы ленивы и глупы, и у меня все еще нет подходящего гардероба для празднеств, а игры уже совсем близко.

Она посмотрела вслед Пиле, которая исчезла за колоннами, рядами тянущимися к дому.

– Ах, да, сейчас мне в голову пришло еще кое-что. Я хочу позвать мастера по парикам.

Валериус, который знал страсть своей жены к роскоши, насторожился.

– Мастера по парикам? Зачем тебе понадобился парик?

– Я хочу надеть его на игры. Это новая мода, и у Флавии уже есть светлый парик.

– Светлый?

– Конечно, по какой другой причине, ты думаешь, мне нужна эта рабыня?

Валериус издал звук, похожий на хрюканье.

– Ты же не имеешь в виду Пилу?

– А кого же еще? Я отрежу ей волосы, и из них мне изготовят парик.

Валериус медленно поднялся со своего удобного ложа, на лбу у него появились гневные складки.

– Ты хочешь отрезать ей волосы? Я думал, тебе хотелось хвастаться этой рабыней. Я заплатил пятьдесят тысяч сестерциев за парик?

– Ты думаешь, я постоянно брала ее с собой в баню, потому что она такая красивая? Она должна была ухаживать за волосами до тех пор, пока я их у нее не отрежу.

– А потом?

Ромелия пожала плечами и сделала пренебрежительный жест рукой.

– Я продам ее. Вероятно, в бордель. Пусть солдаты утолят свою похоть с этой холодной мраморной колонной. Вероятно, они изобьют ее, достигнув пика наслаждения.

– Это ведь не серьезно, Ромелия?

Она удивленно посмотрела на своего мужа.

– Конечно, серьезно. Ты имеешь что-либо против?

– Еще бы! Пилу купил я, и она останется такой, какая она есть. Только осмелься поднять против нее руку и обрезать ей волосы. Клянусь, что я, Валериус Северус Аттикус, сенатор Римской республики, велю прогнать тебя голой по арене, если ты прикоснешься к волосам Пилы.

Ромелия хотела вспылить, но Валериус мановением руки велел ей замолчать.

– Замолчи, ты, позорище, я не забыл, как ты сделала меня посмешищем всего города на рынке для рабов, потому что тебе захотелось иметь эту рабыню. Никакая цена не казалась тебе высокой. Она меня восхитила, она – радующий меня луч света в этом доме, где я слышу одно брюзжание. Я требую, чтобы ты смотрела на нее как на то, чем она и является здесь, – как на красивую служанку для меня.

– Она моя рабыня! – начала браниться Ромелия.

– Была твоя, дорогая, была. С сегодняшнего дня она будет делать только то, что ей велю я, а ты можешь ее у меня только одолжить. А теперь извини, пожалуйста, у меня болит голова от твоих воплей.

Валериус поднялся и в гневе покинул сад. Снова Ромелии удалось испортить ему настроение. Он должен опередить ее.

– Пила! – крикнул он, и голос был слышен во всем доме.

Пила испуганно выбежала из кухни ему навстречу.

– Да, господин.

Он взглянул на нее и вздохнул.

– Пойдем, ты проводишь меня в город.

– Да, господин, – ответила она. Девушка не понимала его внезапного волнения, но не осмеливалась спросить. Она последовала за ним, когда он быстрыми шагами прошел к атриуму и позвал своих носильщиков. И побежала одна за его носилками. Теперь у нее, казалось, появилась возможность к побегу, никто не присматривал за ней. Валериус с мрачным выражением лица сидел в носилках. Его носильщики шагали в быстром темпе и тяжело дышали. Пиле, привыкшей к долгим пробежкам, было нетрудно не отставать от них. Голова ее была больше занята мыслями о Валериусе. Что он задумал?

Он велел носильщикам остановиться перед лавкой с тканями.

– Подойди! – приказал он Пиле. Потом кивнул владельцу лавки.

– Покажи мне зеленую ткань, только самого лучшего качества. Позови портного и вели сшить одежду для этой рабыни, длинную тунику с застежкой на плече, вот с этой. – Он бросил застежку на стол, раздался звон золота.

– Иди с ним, Пила, а я пока поищу для тебя красивый браслет. Ты не должна выглядеть нищей, когда будешь сидеть позади меня в ложе для почетных гостей. Ты будешь поднимать мне настроение.

– Да, господин. – Пила была слишком растерянна, мысли у нее путались. Неужели дело зашло так далеко? Не об этом ли моменте говорила Друзилла? Не готовится ли он обладать ею? Пила посмотрела на прекрасный дорогой браслет, который передал ей Валериус. Он смеялся, потому что девушка смутилась окончательно.

– Голову выше, Пила, я охотно посмотрю в твои голубые глаза, а теперь беги домой и будь по дороге внимательна. А я тем временем предамся другим удовольствиям.

Пила не заметила, как они прошли дальше и остановились перед большим домом. Это, без сомнения, был лупанарий, и руководила им женщина. Она вышла навстречу Валериусу, и ее улыбка показала Пиле, что она хорошо знает господина. Сенатор исчез в дверях дома, а Пила хотела отвернуться, чтобы побежать домой, когда из здания вышел мужчина. Он поднял голову и посмотрел Пиле в глаза.

– Один, помоги, – прошептала Пила. Это был тот встреченный ею на дороге всадник, гладиатор Клаудиус. Он оторопел, увидев ее, и остановился.

– Пила, – произнес он изумленно. – Ты ждешь своего господина?

Пила смотрела на него. Она знала, что это нехорошо, но она не могла отвести от него глаз.

– Нет, господин. Мой хозяин отпустил меня, чтобы я пошла домой.

– Позволь мне тебя проводить. Такую красивую девушку на улице поджидает много опасностей.

Клаудиус не мог вдосталь наглядеться на Пилу. Однако она была рабыней, а значит, собственностью другого. Тем не менее и рабам разрешалось ублажать свои естественные прихоти. Для него не было бы ничего более желанного и привлекательного, чем заключить это подобное свету создание в свои объятия. Но, во-первых, он вышел прямо из лупанария, где щедро пролил все свои соки, а во-вторых, в этой рабыне было что-то такое, что странно трогало его, не только ее красота, но и то, что она излучала нечто чужое для него, казавшееся ему очаровательным.

Он ощущал в ней робость, целомудрие, хрупкость. Он улыбнулся ей.

Пила по-своему истолковала его улыбку.

– Ты стыдишься меня, благородный Клаудиус. Я всего лишь рабыня и не стою того, чтобы знаменитый воин оберегал меня.

– Воин? – Клаудиус чуть не задохнулся. Он опустил глаза. – О, я охотно провожу тебя, у меня есть сейчас время.

Они пересекли парк. Между кустами и деревьями стояли каменные скамейки, маленькие павильоны приглашали к отдыху. В парке было всего несколько человек, которые вышли прогуляться. Рабы торопливо пробегали мимо, не удостаивая их даже взглядом. Клаудиус завел Пилу за маленький храм. В стене находилась экседра, маленькая ниша со скамьей.

– Садись рядом, Пила, – предложил он. Он накинул платок девушки на ее правую руку – там, где было выжжено клеймо ее господина. Теперь они выглядели совсем как обычная любовная парочка. Сердце у Пилы билось, как бешеное. Близость этого мужчины смущала и тревожила ее. Он поднимал в ней бурю чувств, которые она не могла объяснить.

– Я бы охотно дотронулся до твоих волос, – проговорил он тихо.

– Если тебе это доставит радость, – ответила она.

– Я никогда еще не видел таких длинных волос. У римских женщин тоже длинные волосы. У некоторых короткие. Это зависит от моды. Однако такие длинные…

Он нежно провел рукой вдоль ее кос. Пила начала дрожать.

– Я… я не знаю, чего ты хочешь от меня, благородный Клаудиус. Я думаю, я должна идти назад, в дом моего господина.

Клаудиус рассмеялся:

– Твой господин сейчас предается другим удовольствиям. Так быстро он не выберется из лупанария. Если он там, дела всегда идут очень весело. Он заказывает почти всех меретриц Клаудии Доминики. Вряд ли еще какой-нибудь другой гость бывает таким щедрым, как он. У тебя еще есть время.

– Ты тоже был в этом доме? – робко спросила Пила.

– Конечно, он не из дешевых, зато там предлагается все. Иногда я могу себе позволить посетить этот лупанарий.

– А здесь это делают все мужчины? – удивленно поинтересовалась Пила.

– Конечно. А что же им делать, если у них между ногами защекочет. Для этого такие дома и существуют. Ты задаешь странные вопросы.

– Извини, мне не полагается задавать вопросы.

– У тебя есть рот, чтобы говорить, и голова, чтобы думать, – возразил Клаудиус. – Есть много высокообразованных рабов.

– Мой господин тоже сказал мне это.

– А ты не только красива, но и умна.

Клаудиус приподнял кончиками пальцев ее подбородок, чтобы она посмотрела на него.

«Какие у него глаза, – подумала Пила. – Они голубые. Почему у него голубые глаза, ведь он же римлянин? Какой бог подарил ему голубые глаза?»

От прикосновения его рук ее щеки заалели. С восторгом Клаудиус смотрел в ее лицо.

– Тебя, должно быть, создала греческая богиня Эос из белизны облаков, голубизны неба, золота солнечных лучей и алой утренней зари.

От этих поэтических слов Пиле стало тепло и предательские мурашки побежали у нее по коже. Она поплотнее запахнулась в платок.

– Ты боишься меня? – спросил Клаудиус.

Пила покачала головой.

– Нет, только… таких красивых слов мне еще никто не говорил.

Подчиняясь внезапному порыву, она расплела одну из своих кос и старательно пригладила пряди.

– Дай мне свой нож, – попросила она Клаудиуса. Он с удивлением протянул ей короткий кинжал, висевший у него на поясе.

Быстрым ударом острого ножа она отсекла прядь волос. Затем вернула кинжал Клаудиусу и снова быстро заплела свою косу.

Из отрезанной пряди она сплела филигранный шнур, который украсила маленькими узелками через равные промежутки. Получилась цепочка, которую она повесила на шею Клаудиусу. Теперь был тронут гладиатор.

– Пусть боги защитят тебя, – прошептала Пила.

– Пила, я не знаю…

Он притянул ее к себе в поисках ее губ.

– Пожалуйста, не надо, я не разрешаю, хотя мое сердце странно взволновано.

Она опустила глаза.

– Мне пора уходить. Если мой господин прибудет домой раньше меня, я попаду в немилость.

– Я совсем не хочу, чтобы из-за меня у тебя возникли неприятности. Только вот, милая Пила, я хотел бы снова тебя увидеть.

– Это не в моей власти, Клаудиус. Это во власти богов.

Она поднялась.

Клаудиус притянул ее к себе и прижал свои губы к ее нежному лбу.

– Этому можно как-то помочь, – пробормотал он.


Цирк Фламиниуса походил на колдовской котел. Он находился к северу от Капитолия, в направлении Марсова поля, был меньше цирка Максимуса, но более приспособлен для боев гладиаторов. В предыдущие дни в цирке Максимуса проходили скачки на колесницах, во время которых Пила должна была постоянно сидеть позади Валериуса.

Да, он не требовал, чтобы она, подобно другим рабам, оставалась стоять часами, но позволил принести ей маленькую скамейку.

Рядом стоял стол с вином, фруктами, оливками и печеньем, которые она должна была подавать господину по его желанию. Как спонсору этих грандиозных игр, ему полагалась почетная ложа. Его семья занимала места несколькими рядами выше вместе со своими рабами и няньками.

Скрипя зубами, Ромелия вынуждена была признать себя побежденной и отказаться от планов показаться на играх в светлом парике. Вместо этого на ней была надета ценная стола с восточной вышивкой, а поверх нее – воздушная голубая палла, которые стоили целое состояние.

Рабы шептались о новой фаворитке Валериуса и проявляли особую осторожность в своих словах, обращенных к Пиле. Они вели себя с ней теперь более предупредительно, чем раньше. Никто не был уверен в том, не нашепчет ли эта светловолосая дикарка господину в ухо что-нибудь такое, что будет стоить другим, головы. Никто из рабов не подозревал, что Пила и не намеревалась использовать выгоды своего положения. Только Друзилла выглядела успокоенной, вблизи Валериуса Пила находилась в большей безопасности, чем под строгим надзором Ромелии.

Пила удивлялась безумной смелости возничих, подвергавших себя смертельному риску, когда они в колесницах, в которые были впряжены пары или четверки лошадей, на полной скорости мчались вдоль арены цирка, пытаясь с силой выбить друг друга из колесниц. Уже произошло несколько тяжелых несчастных случаев, но и ее, как и других зрителей, охватил восторг, и она ликующе приветствовала победителей.

На другой день все посетили театральное представление. Пила не поняла смысла грубых шуток греческой пьесы, хотя слова актеров были хорошо слышны даже в верхних рядах. Зато она забавлялась от души над напрасными попытками жирного дерзкого сказочного существа с копытами, лошадиным хвостом, рогами и громадным возбужденным фаллосом взобраться на нескольких женщин, которых называли менадами. Сатиры танцевали дикие танцы под музыку флейт, барабанов и фанфар. Однако менады были более ловкими, и жирные, трусливые, прожорливые сатиры допускали промах за промахом. На сцене выступали глупые крестьяне, высокомерные дамы, пьяницы, старики и даже в обличии людей боги. Они все попадали в смешные ситуации, а также высмеивали выдающихся современников, в том числе отпускали шуточки и в адрес самого сенатора Валериуса. Валериус живот надорвал от смеха, даже детей радовали грубые шутки. Вечер завершился веселым застольем вместе с семьей и некоторыми приглашенными гостями, которое сопровождалось музыкой.

Пила, как все рабыни и слуги дома, была на ногах с утра до вечера. На представления она надевала новую зеленую тунику и браслет, который купил ей Валериус. Ей принадлежала также и монета. Она носила ее в маленьком матерчатом мешочке под одеждой.

В последний день этих волнующих игр они сидели в цирке Фламиниуса. Чтобы полностью насладиться спектаклем, все собрались уже при первом выходе гладиаторов. Цирк был заполнен до отказа. Уже давно не было таких роскошных игр, какие устроил сенатор Валериус. Сначала Валериус, сопровождаемый борцами, проехал на колеснице круг почета. Народ ликующе приветствовал его, как будто он был императором. Он сам управлял колесницей и при этом выказывал большую сноровку. Гладиаторы, которые следовали за ним на других колесницах, были великолепно вооружены. Среди них Пила заметила Клаудиуса, в своем сверкающем снаряжении он походил на самого бога войны. Сердце Пилы взволнованно забилось, и ей показалось, что Клаудиус, пока ехал, искал глазами ее. Это был красочный парад, который заставил биться сердце каждого римлянина быстрее.

Популярность состоятельных патрициев среди народа измерялась роскошью устраиваемых ими игр.

Валериус спустился с колесницы и снова занял место в почетной ложе. Пила протянула ему бокал с охлажденным вином. Сенатор невозмутимо вздохнул, прислушиваясь к ликующим крикам зрителей. Он был доволен собой. Прежде всего он отвлек народ. Волны народного гнева, грозившие вызвать гражданскую войну, были, по крайней мере на время, успокоены. Плебеи, развращенные римским образом жизни, нуждались в занятии, которое отвлекало бы их от попыток расшатать государственный строй.

Сначала друг с другом боролись деревянным оружием молодые ученики гладиаторов. Валериуса это, казалось, совсем не интересовало, и он беспечно болтал с другим сенатором, которого пригласил в свою почетную ложу.

Около полудня на арену вышли первые гладиаторы. Сначала были разыграны показательные бои, и крови пролилось не так уж много. Зрители начали ворчать. Когда на арену вышли известные гладиаторы, зрители восторженно выкрикивали их имена, пока бойцы гордо представлялись им.

Знак начать борьбу острым оружием подали трубы, мрачно пропевшие сигнал на арене, затем зазвучали барабаны, рога, свирели и флейты. Одновременно в борьбу вступили несколько пар, мужчины были едва одеты и вооружены сетью, трезубцем и кинжалом. Они боролись против секуторов, гладиаторов в шлемах со щитами и мечами. В другой партии бойцы с кривыми мечами и маленькими круглыми щитами, в кожаных доспехах на руках и ногах выступали против бойцов с короткими мечами и большими прямоугольными щитами.

К ужасу Пилы, она должна была наблюдать за тем, как бойцы действительно убивали друг друга. До того как нанести поверженному последний удар, они ожидали знака зрителей. Если побежденный был храбр, он мог надеяться на милость зрителей, которые давали знак сохранить ему жизнь. Пугливых беснующиеся массы освистывали, и тем под вопли толпы наносились смертельные удары.

Пила запаниковала. Одним из бойцов на покрытом кровью песке арены должен был быть Клаудиус. Она с трудом выносила послеобеденную жару. Бессмысленная бойня на арене вызывала у нее глубокое отвращение. Германцы были дикими и безумно смелыми бойцами. Она могла понять, когда они рисковали жизнью на войне, если речь шла о защите их интересов. Но даже и в этих случаях часто лишь прямая угроза их жизни заставляла мужчин племени браться за оружие. Но то, что происходило внизу, на арене, не имело ничего общего с борьбой. Не было никакой необходимости ставить свою жизнь на карту и принимать увечье или смерть ради увеселения людей. Насколько Пила знала, большинство гладиаторов были рабами или пленниками, и у них не оставалось возможности получить когда-нибудь свободу. Разница в вооружении и состоянии здоровья большей части пленников часто не оставляла ни малейшего сомнения в исходе борьбы.

Когда боец был ранен, зрители вопили от восторга. Некоторые храбрые бойцы отмахивались от вмешательства зрителей и указывали кивком или жестом, что раны их незначительны, хотя они уже сильно кровоточили. Это вызывало участие у зрителей, и их симпатии принадлежали храбрецам. Однако медлительный, боязливый человек, казалось, оскорблял публику, и массы возмущенно орали, если гладиатор не хотел с готовностью умирать. Тогда трусливых гнали в бой плетьми и раскаленным железом.

Пила сидела на своей скамейке, закрывая лицо руками. Неужели это были люди, которым она начала доверять? Почему вообще люди могут радоваться, глядя на то, как убивают других? Да, они по-настоящему требовали и подзуживали, чтобы на арене люди убивали друг друга!

Был объявлен перерыв. Трупы унесли, мальчики убрали с арены песок, пропитанный кровью. Рабы-мавры насыпали свежий песок, пока победители состоявшихся поединков махали зрителям пальмовыми ветками.

– Теперь будет интересно, – обрадовался Валериус и потер руки. – Сейчас появятся гладиаторы из Капуи. Я их считаю самыми лучшими.

Прозвучали сигналы труб и объявили о начале последних боев, которых зрители ждали целый день. Победители предыдущих состязаний выступали против гладиаторов из школы Лентулуса.

– На этот раз не будет никакой пощады побежденным, – объяснил Валериус. – Один из двоих остается на арене.

Он обернулся к Пиле, которая, скорчившись, сидела на скамье.

– Что с тобой? Тебе не нравятся мои игры?

– Это ужасно, – выдохнула Пила.

– Разве храбрость ужасна? Вы, варвары, тоже храбро деретесь. Кроме того, есть еще одно, особенное, обстоятельство. Пятеро победителей этих боев дерутся против пятерых германцев. Вот это будет схватка!

У Пилы кровь застыла в жилах. Мало того что она должна была бояться за жизнь Клаудиуса, так еще ее земляков тоже заставили заниматься этой извращенной игрой. Когда маршем вышли элитные гладиаторы из школы в Капуе, она узнала среди них Клаудиуса. Все они уже сняли парадную форму. На них были только кожаные фартуки с широкими поясами и кожаные цепи на кистях рук. Бои вела только одна пара, гладиаторы из Капуи дрались с победителями предыдущих игр. Противником Клаудиуса оказался гладиатор, который был уже ослаблен в предыдущем бою, на плече у него зияла кровавая рана. Пила в отчаянии заломила руки. Даже раненый, этот гладиатор был безумно храбр и мог оказаться очень опасным и очень коварным противником Клаудиуса.

Бой закончился быстро. Клаудиус все время теснил своего лишенного сил противника.

– Посмотри, Клаудиус дерется левой рукой. – Валериус вскочил со своего места.

Два удара мечом, и противник Клаудиуса упал на песок. Клаудиус, не спросив приговора у зрителей, хладнокровно нанес смертельный удар. После этого он гневно швырнул меч на песок.

– Это не противник для меня! – крикнул он. – Ты хочешь меня обидеть, Валериус?

Толпа вопила, орала и с восторгом аплодировала Клаудиусу. Валериус милостиво улыбнулся и кивнул гладиатору.

– Ты получишь достойного противника, Клаудиус. Это мой долг перед народом.

На этот раз толпы разразились приветственными криками в адрес сенатора. На арене нашли свою смерть пятеро победителей из предыдущих боев и один гладиатор из Капуи. На овальной арене цирка остались стоять пятеро победителей.

После еще одного перерыва, во время которого унесли мертвых и снова засыпали арену новым песком, последовали заключительные бои. На этот раз пятеро победителей боролись против пятерых сильных германцев. Это были бородатые мускулистые дикари, превосходившие римлян ростом почти на голову. Клаудиус был самым высоким из римских гладиаторов, но его противник был выше его и казался сильнее.

– Один, помоги! – молилась Пила, но ей самой было неясно, для кого она просит помощи у бога – для своих земляков или для Клаудиуса. Был ли вообще Клаудиус тем человеком, который нашептывал ей в уши поэтические слова, заставляя ее сердце биться сильнее, а щеки полыхать жаром; кому она в приливе чувств подарила прядь своих волос? Со смешанным чувством восхищения и отвращения она пристально смотрела на его тело цвета бронзы, блестевшее от масла и пота. Он героически сражался против превосходившего его по силе германца, но шаг за шагом должен был отступать. Германец сделал выпад и ранил Клаудиуса в живот. Кровь полилась на его фартук.

Зрители в ужасе закричали, одновременно подбадривая Клаудиуса, однако постепенно благоволение зрителей начало разделяться, многие ставили сейчас на германца, который, громко вопя и выказывая презрение к смерти, кинулся на Клаудиуса, размахивая своим мечом.

Это был отнюдь не искусный фехтовальный поединок, а безумная драка с верным смертельным исходом. Весы склонялись уже не в пользу Клаудиуса.

С лица Пилы сошли все краски, с тех пор, как она попала в это ужасное рабство, в ее жизни было лишь несколько счастливых мгновений, и их подарил ей Клаудиус. Клаудиус с его темно-голубыми пронзительными глазами, тронувшими ее сердце словами. Это был тот же Клаудиус, который недавно хладнокровно добил своего врага, а теперь ему самому, вероятно, оставалось жить лишь несколько мгновений. Она поднялась и направила свой взгляд на него. Хотя Клаудиус был в некотором отдалении от нее, ей показалось, что она видит вокруг его шеи свой шнурок. Пила собралась с духом, обратилась к могуществу Неба и преисподней.

– Мои волосы обладают могуществом придавать тебе силу. Душа волка вселяется в тебя. Твое тело не может ранить ни железо, ни огонь. Человек из тебя уходит, в тебя входит волк. Тобою овладевает ярость, иди и не щади ничего, дерись в своей великой битве, как берсерк.

С этими словами Пила подняла руки, и из ее горла вырвался волчий вой. Обратив лицо к Небу и закрыв глаза, она объединила силы добрых и злых духов, она велела душе волка вселиться в тело человека.

Внезапно Клаудиус распрямился. Лицо у него исказилось, на губах появилась пена, он заскрипел зубами, глаза его стали дико вращаться, и крик, который он издал, заставил превосходившего его по силе противника потерять уверенность. Как безумный, Клаудиус ринулся на германца и нанес ему мощный удар своим мечом.

Словно обезумев, он ударил мечом еще раз, вонзив его в массивное тело. Германец, который не увидел в лице гладиатора ничего человеческого, понял, что ему пришел конец.

– Один, это волк-оборотень! – еще успел воскликнуть он, прежде чем его настиг смертельный удар. Однако Клаудиус продолжал вонзать меч в мертвое тело противника. Казалось, он не понимал, что борьба окончена. Вопли толпы сменились парализующим ужасом.

– Клаудиус! – Голос Пилы прозвучал резко и громко, и тут Клаудиус, казалось, очнулся. Колдовство прервалось.

Он непонимающе поглядел на жестоко изрубленное тело германца, лежавшее на залитом кровью песке, а затем посмотрел на свой меч. Его взгляд поднялся к трибунам и встретился с глазами Пилы. Она смотрела на него вопрошающе и испуганно. Он медленно поднял окровавленный меч в знак приветствия и хотел улыбнуться. Однако ноги отказали гладиатору, и он упал перед почетной ложей.

Валериус вскочил с места и в полной растерянности смотрел на обессилевшего победителя.

Никогда еще он не видел подобного неописуемого взрыва животных сил.

Пока он, пораженный, молча стоял, глядя на арену, Пила позади него потеряла сознание.

Глава 5

Волосы Пилы

До Пилы с трудом дошло, где она находится. Друзилла обмахивала ее опахалом. Пила лежала в своей комнате на постели. Она смотрела на голые стены и пыталась припомнить, что же произошло.

– Именем богов, ты жива! – Тяжелый вздох Друзиллы шел от всего сердца. – Вероятно, это от волнения, – пробормотала она. – Такого Рим еще не видел. Я понимаю, что для тебя было ужасным видеть, что твой соотечественник умирает подобным образом.

– О чем ты вообще говоришь? – прервала ее Пила. Друзилла сочувственно посмотрела на нее.

– Ты ничего не помнишь?

Пила покачала головой.

– У меня в голове все смешалось. Я видела кровь, железо и волка…

– Бедняжка, у тебя в голове и правда все смешалось. Возьми, выпей теплого вина, оно пробудит у тебя сознание.

Пила поднесла кубок к губам и ощутила приятное тепло напитка. Медленно она легла снова и закрыла глаза.

– Зрители бушевали и вопили, когда Клаудиус…

– Клаудиус?

– Да, гладиатор Клаудиус. Зрители бушевали и вопили, когда он, словно безумный, искромсал германца. При этом Клаудиус из Капуи блестяще владеет фехтовальным искусством, он может драться обеими руками, знаешь ли? Он отличный тактик и до этого всегда оставался победителем, но на этот раз было не так… Что с тобой?

Пила со стоном поднесла руки к голове. Постепенно возвращалось воспоминание, жестокое воспоминание в живых картинах. Она видела, как Клаудиус дерется против громадного германца, видела, как он отступает, лишь отражая удары.

– Нет!!!

Она вскочила и уставилась в пустоту.

– Да успокойся же!

Друзилла снова уложила Пилу в постель.

– Хочешь еще вина?

На лбу Пилы выступил пот. Значит, это было правдой. Эта борьба происходила в действительности. А Клаудиус? Он мертв? Она медленно направила свой взгляд на Друзиллу, лицо которой казалось всерьез озабоченным.

– Со стороны Валериуса было ошибкой взять тебя на игры. Кто бы мог подумать, что ты тут же упадешь в обморок!

– Я упала в обморок?

– Да, когда Клаудиус победил германца.

– Клаудиус победил? Он остался жив?

– Ну, я тебе скажу… В него внезапно как будто вселился дикий зверь. Такое иногда видишь, когда устраивают игры с дикими зверями. Медведи борются против львов, а пантеры – против быков…

– Друзилла, пощади, избавь меня от этих ужасных подробностей. Что с Клаудиусом?

– Не правда ли, он тебе тоже нравится? Все девушки и женщины им просто увлечены, такой безумно храбрый гладиатор, такой силач.

Друзилла мечтательно закатила глаза, потом вздохнула.

– Ну да, он может выбирать женщин по своему вкусу. Меня никто не выберет, но вообразить это можно. Он разрубил этого германца на куски и даже не заметил, что тот уже мертвый. Внезапно он как бы очнулся от своего безумия. И вот он стоит, совсем растерянный, поднимает меч в качестве приветствия и падает. Вот так просто. Как будто дерево, пораженное ударом молнии. Так тихо еще никогда не бывало на переполненной арене.

– Он упал?

– Я же тебе говорю. Ты меня совсем не слушаешь. Такого я еще никогда в жизни не видела, и весь Рим тоже. Даже Валериус выскочил из своей ложи. Потом Клаудиуса полили холодной водой. И Лентулус очень беспокоился о нем.

– А где Клаудиус сейчас?

– Понятия не имею. Вероятно, в своей казарме, рядом с цирком. Лентулус снова поставит его на ноги.

– Я могу это, – прошептала Пила в ужасе. – Именем Одина я могу вызывать духов преисподней.

– Какую чепуху ты несешь, Пила. Ты и в самом деле не в себе. Полежи, отдохни, я принесу тебе потом капустного сока, он поможет прояснить твой разум.

Друзилла, качая головой, поднялась и покинула комнату. Что только наехало на смелую и обычно такую сильную Пилу? Не только же то, что она волновались из-за Клаудиуса. Когда Валериус вернулся назад и свою ложу, он обнаружил, что Пила без движения лежит в углу. Рабы вынуждены были отнести ее домой, потому что она никак не могла очнуться от обморока.

Валериус был более чем доволен исходом игр. Это были самые роскошные и дорогостоящие игры, которые когда-либо устраивались в Риме, и они еще надолго останутся в памяти народа. К тому же странный финал дал пищу многодневным разговорам и стал поводом к самым диким корыстным умыслам и сплетням.

То, что нежная Пила упала при этом в обморок, показалось ему абсолютно понятным. По своему великодушию он не стал порицать любимую рабыню и даже позвал лекаря, чтобы тот осмотрел Пилу. Эскулап установил, что причиной обморока было сильное волнение, пережитое девушкой, а в остальном здоровье у рабыни удивительно крепкое.

Валериус успокоился и поручил дальнейшую заботу Друзилле. Не то Ромелия. В ней росло раздражение против Пилы. Она хотела оставаться в центре внимания во время игр, которые полностью оплатил ее супруг. Она была светской дамой, она должна была показывать себя и наслаждаться тем, что народ восхищался ею. Для этого все средства казались ей хороши, и в обычных условиях никто ей в этом не препятствовал. Ромелия могла позволить себе расточительную роскошь в одежде и украшениях. У нее были самые дорогие и самые экзотические ароматные воды и мази, коренья и цветы, и, благодаря тщательному уходу и обильной косметике, красота ее, казалось, не поддавалась времени.

Она интенсивно готовилась к играм, ее не пугали ни цены, ни собственные труды, и тут вдруг Валериус запрещает ей отрезать волосы у Пилы, из которых мог получиться роскошный парик. Со злостью Ромелия вспоминала послеобеденное время в саду, когда Валериус напрочь запретил ей дотрагиваться до Пилы. Однако ее ненависть была направлена не против Валериуса, а против Пилы. Что только сделала эта коварная рабыня, чтобы Валериус внезапно так привязался к ней?! Она не была его подругой в постели, Ромелия это знала точно. Ей не подобало контролировать, с кем ее супруг делит постель, ее это и не интересовало, пока мир в доме не был нарушен. У Валериуса было четверо прекрасных детей, он гордился ими и трогательно о них заботился. Он лишь изредка делил постель с Ромелией, и ей было на руку то, что он оставляет ее в покое. Она точно знала от рабов, кто в данный момент забирается к Валериусу под одеяло.

В большинстве случаев это были хорошо оплачиваемые амикас, или греческие гетеры, которых он приглашал. Время от времени он посещал лупанарий высшей категории, чтобы получить удовольствие от меретриц, продажных женщин. Все это служило для того, чтобы рассеяться, отвлечься, поддержать равновесие и здоровье.

Однако с Пилой, похоже, все обстояло по-другому.

Из верных источников Ромелия узнала, что Пила еще никогда не принадлежала ни одному мужчине и Валериус также держался от нее в стороне. Тем не менее он купил ей красивые платья и украшения, баловал ее, как наложницу, и поручал ей лишь легкие работы. Ока наслаждалась определенной свободой, хотя не умела ни читать, ни писать, не играла ни на одном музыкальном инструменте и не была способна декламировать вслух стихи.

Пила не могла поддерживать остроумную беседу и не умела танцевать. Она вообще ничего не умела – только стояла рядом, пялилась на все своими странными глазами и была в состоянии лишь подать тарелку или налить вино. И такую кормили в ее доме!

Ромелия сжала кулаки. Больше всего ее задевало то, что она не могла надеть на игры светлый парик. Конечно, Флавия сидела, как на троне, в своей семейной ложе и позволяла всем любоваться на свои светлые волосы. Ромелия не могла заставить себя пригласить Флавию в свою ложу, настолько ее съедала зависть.

Зачем только этой никчемной рабыне такие волосы? Она даже не может смотреть на кровь и вместо того, чтобы приветствовать героически сражавшегося гладиатора, бухается в обморок, и ее приходится, как патрицианку, нести домой рабам, потому что так приказал Валериус. За десять лет ее брака, в течение которых Ромелия исправно вела дом сенатора, подобного никогда не происходило.

Ромелия беспокойно забегала взад и вперед по своим комнатам. Если бы Пила была, по меньшей мере, предоставлена ей в услужение и стала бы ее личной рабыней, то она могла бы ей отомстить, однако Валериус следил за тем, чтобы она не могла добраться до Пилы. Это если Валериус был дома, а если его не будет?..

Ромелия схватила прут из орехового дерева и несколько раз испытующе взмахнула им. Внутренне она кипела от гнева, и ее гнев должен был наконец вырваться наружу.

– Пила! Где Пила? – закричала она, и рабы ее испуганно сбежались.

– Она лежит в своей комнате, госпожа, она еще очень больна, она не в себе, – ответила Друзилла.

– Что? Больна? Она ленива. Она хочет валяться в постели, подобно шлюхе, но это у меня не пройдет. Я покажу ей, что значит меня разгневать.

Быстрыми шагами Ромелия заторопилась по коридорам к помещениям, где жили рабы. За ней в отчаянии следовала по пятам испуганная Друзилла.

– Госпожа, я прошу тебя, побей меня, но не Пилу, она ничего не сделала.

– Именно потому, что ничего не сделала, она и получит трепку, а откармливать у меня в доме можно только свиней и гусей.

Разъяренная госпожа с силой рванула дверь комнаты и увидела Пилу на постели.

– Вот она, разлеглась, ленивое отродье, а ну вставай – и за работу!

Она схватила Пилу за волосы и вытащила ее из постели. Пила рухнула на твердый каменный пол комнаты. Обороняясь, она закрыла руками голову. С силой, которую нельзя было предполагать в изящной Ромелии, та ударила прутом по руке Пилы. Тут же на ее светлой коже показались красные полосы. При четвертом ударе потекла кровь.

Вероятно, она и дальше продолжала бы избивать Пилу, если бы раб не доложил ей о визите Флавии.

– Что ей нужно здесь? – спросила она с видимым безразличием и бросила прут в угол. С глубоким презрением Ромелия посмотрела на лежавшую на полу Пилу.

– Приведи в порядок свою одежду и свои волосы и будь готова прислуживать гостям. Я приму Флавию, и ты должна присутствовать при этом.

Пила все еще лежала на полу, ожидая дальнейших ударов. Руки у нее горели огнем. Но еще сильнее была боль от унижения, которое ей пришлось испытать от этой жестокой, суровой женщины, возненавидевшей свою рабыню.

Друзилла присела рядом с ней.

– Давай, поднимайся, мы все должны терпеть такое. Боль пройдет.

Пила подняла лицо, и, к удивлению Друзиллы, в нем была лишь холодность. Ледяная решимость.

– Она мне еще заплатит за это, эта римская ведьма, я ей еще переломаю все кости в ее тощем теле. Так же верно, как меня зовут Зигрун, я отплачу ей за весь позор моего рабства.

– Пила, не навлекай на себя несчастье. Молчи! Молчи! Одни эти слова могут означать для тебя ужасную смерть. Ты видела несчастных рабов на крестах, они подняли руку против своего господина и должны были умереть на кресте, как умирают жалкие преступники. Или же их бросают на арену на съедение диким зверям. Не позволяй ей такого триумфа.

В лице Пилы не шевельнулся ни один мускул, однако в ее голове мысли лихорадочно сменяли одна другую. Она должна отомстить Ромелии, так повелевает ей честь германцев! Месть была законным средством смыть позор, даже если она не смогла бы отомстить так, как это делают на ее родине. Там Ромелия умерла бы мучительной смертью, ее утопили бы в болоте или повесили на священном дубе. Принеся в жертву ее жизнь, можно было бы милостиво настроить к себе богов и демонов.

Но зачем Пиле эти таинственные силы? Если она может вселить душу волка или медведя в человека, почему бы ей не наслать духа в тело Ромелии, духа, который сделает ее безумной или же причинит ей болезнь.

Она посмотрела на прут, который Ромелия бросила на пол. Этот прут касался рук Ромелии, он принадлежал ей. Пила взяла его и на вытянутых руках приподняла над головой.

– Ромелия, ты – та, которая считается первой женщиной в этом доме, я проклинаю тебя. То, чего ты желаешь больше всего, обернется твоей гибелью. То, чего ты больше всего хочешь, отдалится от тебя дальше всего. Черная тень упадет на твою душу и будет следовать за тобой, где бы ты ни была. Она будет давить на тебя, как кошмар, ночью и пугать тебя, как злой дух, днем. Ты никогда не найдешь в своей душе мира, ты всегда будешь беспокоиться и волноваться. Вот проклятие, вот приговор, я ломаю над тобой прут.

С легким щелчком прут сломался. Пила позволила ему упасть и с высоко поднятой головой покинула комнату.

У Друзиллы душа ушла в пятки – она слышала все слова Пилы. Внезапно эта девушка показалась ей зловещей. От нее исходило странное волшебство, холодное дуновение, мистический свет. Не действовали ли здесь сильные германские боги и духи? Поговаривали о прорицательницах, жрицах, которые заклинали лесных духов. Не была ли Пила одной из этих зловещих мудрых женщин, не была ли она волшебницей, как странные друиды у кельтов?

Она быстренько прибрала разломанный прут и поспешила за Пилой в бассейн для рабов.

Пила сидела у бассейна и обмывала свои раны. Ничто не напоминало о странных событиях в ее комнате.

Друзилла осторожно приблизилась к ней.

– Позволь мне помочь заплести твои волосы, – предложила она.

Пила взглянула на нее и благодарно улыбнулась.

– Тебе снова хорошо, Пила?

– Никогда не было лучше, может быть, мне удастся смыть пятна крови с зеленого платья. Валериусу не понравится, если его подарок будет так запачкан.

Друзилла с шумом выдохнула воздух.

– Ну у тебя и нервы! Ты едва избежала смертного приговора и еще думаешь о пятнах на платье.


Ромелия приняла Флавию в своих личных покоях. Так как визит не был официальным, как в день рождения или в один из крупных римских праздников, сорить деньгами бессмысленно. Однако покои Ромелии были достаточно роскошными, чтобы прием внушал уважение знатным посетителям.

На Флавии была одежда в крупных складках. Она опустилась на кушетку и улыбнулась Ромелии. На счастье Ромелии, на гостье сегодня не оказалось ее светлого парика, а кудрявые коротко остриженные волосы были забраны под филигранную серебряную сетку для волос. Ромелия должна была втайне признать, что Флавия понимает, как одеться, чтобы произвести эффект. Однако новая сетка для волос не была причиной посещения Флавии, хотя она, конечно, часто поворачивалась так, чтобы Ромелия могла восхититься сверканием и блеском нитей сетки, подобных паутине.

Ромелия заметила порозовевшее лицо подруги – видимо, она была очень взволнована. Глаза у нее горели от сдерживаемого напряжения.

– Итак, дорогая Ромелия, игры, которые организовал твой супруг, действительно были несравненными. О них будут говорить и через сто лет. В Риме в настоящее время нет другой темы для бесед. А что ты скажешь о Клаудиусе, разве он не подобен богам? Он, должно быть, любимец бога войны Марса. Кто иначе мог придать ему такую невероятную силу? Представляешь, он лежит в казармах при цирке и за ним ухаживает Лентулус, а женщины стоят в очереди, чтобы предложить ему лекарство.

Глаза Ромелии округлились.

– О Клаудиусе столько говорят?

– А о ком же еще? Он герой Рима, гигант арены. Ах, этот мужчина чудесен! – Флавия восторженно подняла руки.

Ромелия уставилась на нее. Затем она презрительно скривила губы.

– Не преувеличиваешь ли ты слегка? Ведь он всего лишь гладиатор, он посвящен смерти.

– Конечно, это так, но в этом-то и вся пикантность. Любовь и смерть так близки друг к другу. Гладиаторы не знают, сколько им осталось жить, и, может быть, поэтому становятся совсем особенными любовниками: ненасытными, грандиозными, просто божественными.

Ромелия слушала с открытым ртом, пока Флавия произносила слова как в экстазе. Глупо было так удивляться, она быстро спохватилась и кисло улыбнулась.

– Что ты знаешь о его искусстве в любви? Что говорят об этом?

Флавия хихикнула и обмахнулась тонким надушенным платком.

– Я не могу тебе этого сказать, это слишком интимно.

– Так, так. – Ромелия притворилась, что ее это не интересует. Затем она громко хлопнула в ладоши. Друзилла, Пила и еще один раб поторопились войти.

– Принесите вина… побольше… и свежие фрукты, – приказала хозяйка.

Рабы поторопились уйти, чтобы выполнить все в точности и быстро, и Ромелия снова удобно откинулась на мягкой кушетке.

– Народ болтает многое, и разве можно верить сплетням меретриц?

– О, я узнала это не от меретриц, с такими женщинами я не общаюсь. – Она снова хихикнула.

Ромелия нервно сглотнула и сжала челюсти.

– Меня бы удивило, если бы ты так низко пала, – резко ответила она.

Пила и Друзилла принесли воду и вино. Ромелия сделала отрицательный жест рукой, когда Пила собиралась смешать вино с водой.

Она надеялась, что неразбавленное вино быстро развяжет язык Флавии.

Флавия сделала глоток, довольно облизнулась и посмотрела на Ромелию из-под полуприкрытых ресниц.

– Я предпочитаю сама убедиться в том, о чем так много говорят.

Одним движением Ромелия выпрямилась.

– Ты же не хочешь мне сказать, что ты…

Флавия кивнула и снова хихикнула.

– Вот именно! Я пригласила Клаудиуса.

– Я думаю, что дела у него идут не очень хорошо, если…

– Еще как хорошо, он должен тайно выбираться из казарм, чтобы его не поймали толпы поклонниц, осаждающих здание. Я дала ему вино и лекарство из чудесных растений, пробуждающее к жизни, а потом я ему подарила волшебный амулет, который он сейчас носит на теле.

– Ах, так, а как же обстоит дело с его любовными качествами?

– Ах, это. Когда мой супруг удалился, я увела Клаудиуса на маленькую прогулку в парк, и там, за клумбой роз, мы скользнули в траву…

– И? – Глаза у Ромелии расширились.

– И там я лично проверила его качества.

– И?

– Реальность превосходит все мыслимые сплетни.

Фыркнув, Ромелия снова улеглась на кушетку.

Сначала она презрительно скривила рот. Чтобы такая приличная женщина, как Флавия, валялась с гладиатором под кустом роз?! Ну и сюрприз! С оттенком осуждения, высокомерно она отозвалась:

– Это не пристало женщине твоего положения.

Флавия громко рассмеялась.

– В каком прошлом ты живешь, Ромелия? Гладиаторы в высоком фаворе у женщин нашего положения. Считается чрезвычайным шиком, если тебя соблазнит один из этих бойцов. Ах, это так волнует! Действительно, пахнет потом, кровью и смертью!

Ромелия сморщила нос.

– Они так воняют?

– Нет, в переносном смысле, конечно. Но только представь себе, руки, которые так безжалостно убивают, – гладят твое тело.

Ромелия подавила дрожь.

– Но это же гладиатор.

– Ты ничего не знаешь о жене Александра Перселиуса? Она позволила гладиатору похитить себя.

– Позволила похитить? – переспросила Ромелия, растерявшись.

– Да, это сейчас в моде. Только представь себе, ты бежишь с таким могучим парнем, день и ночь ты находишься рядом с ним. О, как романтично! Ты постоянно в опасности. Гладиатору грозит смерть, женщине – изгнание.

– Ну и что она получит от этого? – Ромелия все еще не понимала, что в этом может быть такого возбуждающего.

– Ах, ну это же напряжение нервов, это приключение, и все время ты в его власти. – Она качнулась, как от страстного ужаса. – Я думаю, я позволила бы Клаудиусу похитить меня.

– Но тогда тебе пришлось бы жить в бедности, в нищете. Я не знаю ни одного гладиатора, который был бы достаточно богат, чтобы предложить тебе такую жизнь, какую ты ведешь рядом с Барбиллусом.

– О, я не убежала бы просто так. Конечно бы, я захватила с собой свои драгоценности и деньги, ну и, когда тебе все это надоест, ты всегда можешь вернуться и сказать, что гладиатор похитил тебя ради денег.

– И это покажется убедительным?

– С Александром это сработало. Он, правда, здорово поколотил свою жену, но, в конце концов, ради сохранения семьи принял ее обратно.

– Ну и ну! – Теперь Ромелия действительно удивилась. И все это она слышит из уст целомудренной Флавии? Какая же фальшивая змея!

Пила и Друзилла отошли к дверям и остались стоять там, ожидая следующих приказаний. Они стояли, внешне не выказывая никаких эмоций, однако Пила слышала каждое слово, которым обменивались женщины. Клаудиус остался жив, дела у него явно шли хорошо, потому что он снова посещал дам и мог их осчастливить. Пила знала что мужчины в Риме пользовались сексуальной свободой и что если они проводили какое-то время с женщинами, то никаких обязательств по отношению к ним они не чувствовали. Кроме того, она была рабыней, в то время как за ним явно ухаживали женщины самого высокого ранга. Пила не могла надеяться, что она еще раз когда-нибудь встретит Клаудиуса.

Флавия и Ромелия еще немного поболтали, потом распрощались. Флавия чувствовала облегчение, что разделила с кем-то свой сладостный секрет, а еще от того, что заставила Ромелию позавидовать. Две резкие складки по сторонам рта Ромелии показали Флавии, что супруге сенатора не хватает не денег или роскоши, а сексуальной насыщенности, от которой розовеет кожа, кипит кровь, и сердце начинает быстрее биться. Мысли, словно дикие лошади на лугу, метались в голове Ромелии. Клаудиус! Он красивый, сильный, доблестный и смелый мужчина. Его мускулы, должно быть, на ощупь как железо. Она закрыла глаза. Она видела Клаудиуса в его блестящей парадной форме, когда он гордо стоял на колеснице и приветствовал ряды зрителей. Если бы он в этом блестящем снаряжении прижался к ее обнаженному телу… Она вздрогнула. Чувство, вероятно, было бы неописуемым, и она протянула бы руку под его фартук и схватила бы его… меч. Он, вероятно, такой же твердый, как сталь.

Она снова открыла глаза.

– Пила! Друзилла! Уберите посуду! Целиус, беги к цирку Фламиниуса и позови Лентулуса. Я жду его завтра утром после того, как сенатор покинет дом.

Целиус, раб, поклонился и исчез.

Что замышляла Ромелия? Ее слова глубоко обеспокоили Пилу.


На следующий день явился с визитом Лентулус. Валериус уже ушел из дома – на форуме ему предстояло принять приветствия рисского народа.

Ромелия не церемонилась. Она велела позвать Лентулуса в перистиль.

Пила спряталась позади одной из колонн на проходе. Еще никогда она умышленно не подслушивала, однако на этот раз внутренний голос словно предупредил ее. Что общего могло быть у Ромелии с таким мясником, как Лентулус? Имело ли это отношение к тому, о чем вчера так охотно рассказывала Флавия? В таком случае речь пойдет о Клаудиусе.

Пиле казалось немыслимым, что Ромелия могла думать о любовном приключении с Клаудиусом. Если мужчины-римляне были свободны в своих сексуальных связях, то это ни в коем случае не относилось к замужним женщинам, особенно если они принадлежали к высшим слоям общества. Значит, в голове у Ромелии могла быть только подлость, и эту подлость она хотела подстроить Клаудиусу.

Пила судорожно размышляла, не вызнала ли Ромелия о тонких нитях, возникших между Пилой и Клаудиусом. Никто их вместе не видел, никому Пила не сказала ни словечка. То, что Клаудиус мог кому-то разболтать о случайной встрече с рабыней, было еще более невероятным. Или же Ромелия все-таки заподозрила что-то после случая на арене, но для этого ей нужно было понять мышление германцев, а это был не тот случай. Что же она замышляла?

К сожалению, Ромелия вышла в сад вместе с Лентулусом и отвела его к дальнему фонтану так, что Пила не могла услышать ни слова из того, о чем они говорили, вернее сказать, говорила Ромелия, пока Лентулус молча слушал. Несколько раз он покачал головой, однако потом кивнул. Ромелия вытащила из-под своей столы мешочек, полный монет. Он был толстым и, похоже, тяжелым, в нем, видимо, было много сестерциев. Лентулус взял мешочек, несколько раз кивнул и распростился с Ромелией многозначительным поклоном. Она не ответила на его прощальный поклон, а только молча презрительно смотрела на неотесанного верзилу.

Пиле все это показалось странным. Было ли это пожертвованием для фехтовальной школы в Капуе? Могло ли это быть наградой за особенно взволновавший всех последний поединок? Или же она подкупала подручного для совершения преступления? Пила знала, что Ромелия не жалеет денег, когда речь идет об удовлетворении ее личных прихотей, даже самых дорогостоящих. Но в отношении других она была до крайности скупа.

Лишь изредка она делала подарки, но никогда – рабам или посторонним.

Пила быстро проскользнула в дом, чтобы ее не обнаружили. Едва она вошла в кухню, как позади нее раздался резкий голос Ромелии.

– Пила! Немедленно ко мне!

Ромелия осталась довольна своим разговором с Лентулусом. Искусно, подобно политику, она спланировала свою игру, никто не смог бы поймать ее, и меньше всех Валериус.

Теперь ей не хватало только одного – светлого парика. Так как Валериуса не было дома, и, вероятно, он до самого вечера останется на форуме, никто ей не помешает.

Теперь она наконец-то доберется до светлых волос, из-за которых ей в последнее время пришлось столько пережить. На этот раз Валериус не придет к Пиле на помощь, а когда он вернется домой, будет уже поздно.

Ромелия вошла в дом и позвала Пилу. Не ожидая ее появления, она заторопилась в свои личные покои, села перед туалетным столиком и взяла в руку полированное медное зеркальце. Внимательно посмотрела на свое лицо и темные волосы. Кожа у нее была светлой, благодаря мази из окиси свинца, которой она ежедневно пользовалась и которая теперь проявила свое действие. Но если она стояла рядом с Пилой, то чувствовала себя темной, как подгоревшая курица. Волосы у нее были черными, будто перья ворона, и завивались в локоны, которые приходилось приглаживать при помощи шпилек, лент и обручей. Глаза у нее светились, как полированные агаты. Собственно говоря, она могла бы назвать себя красивой, если бы ее идеалом не были белая кожа, светлые волосы и голубые глаза. Как раз так и выглядела Пила. Охотнее всего Ромелия выколола бы девушке глаза и содрала бы с нее кожу. Но какой бы ей был от этого толк? Зато она может воспользоваться ее волосами. Это было бы для нее маленьким удовлетворением.

Вошла Пила и остановилась у дверей. Ромелия заставила ее подождать некоторое время, пока смотрелась в зеркало.

– Подойди ко мне! – приказала она и указала пальцем на пол перед собой.

Пила послушно подошла.

– Встань на колени!

Девушка чуть помедлила перед тем, как опуститься перед Ромелией на пол.

– Твои волосы стали красивыми. Друзилла отлично за ними поухаживала, – сказала Ромелия и потрогала косу у Пилы.

Пила молчала, но все в ней напряглось. Она не ожидала ничего хорошего, зная, что Ромелия позвала ее в свои покои не для того, чтобы ей льстить.

– Думаю, так хорошо, – продолжила Ромелия, обращаясь к самой себе. Она повернулась к туалетному столику и взяла в руку нож для бритья. Это был дорогой нож из острой бронзы, с рукояткой из слоновой кости. Ромелия использовала его, чтобы подбривать себе брови и удалять волосы с тела. Она схватила рабыню за косу и приставила к ней нож.

Пила подняла руки.

– Госпожа, что ты делаешь? – воскликнула она.

– Ты же видишь, глупая гусыня, я отрезаю твои волосы, зачем они тебе? Мне они понадобятся для парика. А теперь тихо. Я должна отрезать их аккуратно.

Она взмахнула ножом перед лицом девушки.

Сильным движением Пила выбила у Ромелии нож из руки. Тот высоко взлетел в воздухе и упал на пол. Лицо Ромелии стало пурпурно-красным.

– Ты осмеливаешься… – прошипела она по-змеиному, и ее маленькие, но сильные руки вцепились в шею Пилы.

Девушка вскочила и оттолкнула хозяйку от себя. Скамейка, на которой сидела Ромелия, перевернулась, а вместе с нею и кричащая Ромелия. В несколько шагов Пила выскочила в коридор и угодила прямо в руки Валериуса.

– Что здесь случилось? – строго спросил он.

Несчастная бросилась сенатору в ноги.

– Извини меня, господин, извини. Я подняла руку против госпожи.

Валериус нахмурил брови.

– Так? Тебе это не подобает, рабыня. Она все же госпожа дома, и ты должна слушаться ее.

– Я знаю это, господин, у меня и в голове не было отказываться служить ей, но на этот раз она хотела отрезать у меня волосы. Господин, для меня это наказание подобное смерти! Помилуй!

– Ах, снова то же самое. – Валериус приподнял брови. – Мне не нравится, когда ты, словно червяк, ползаешь по земле. Ты – красивая и гордая. Я знаю, что ты не выступила бы против своих господ. Твои волосы – настоящее украшение, и я понимаю, что ты не хочешь расставаться с ними. Однако, в конце концов, ты моя собственность, и я могу делать с тобой все, что я захочу. То же самое относится и к госпоже.

– Господин, я знаю это. Требуй от меня все, чего ты хочешь, я сделаю это, только оставь мне мои волосы. Ты однажды спросил меня о моих богах. Это другие боги, чем ваши в Риме, и германские нравы не такие, как римские. По нашим обычаям, волос лишают только преступниц.

– В самом деле? Это интересно.

Валериус стащил с себя тогу и бросил ее на руки рабу.

– Принеси мне вина и оставь наедине с Пилой. Я думаю, что услышу сегодня нечто поучительное.

Он опустился на ложе и взял кубок с вином. Это был ценный серебряный бокал. На его безупречно отполированной поверхности отражалось холеное лицо патриция.

– Здесь один мир, а там – другой мир, – проворчал он, глядя на свое отражение. – Все думают, что в том мире все точно такое же, как в этом, но это не так. – Он поднял глаза. – Садись у моих ног, прекрасная Пила, и расскажи мне об обычаях своего народа. Как эти обычаи связаны с твоими волосами?

Пила присела перед ложем и не поднимала глаз на Валериуса. Она сделала то, на что не осмеливался ни один раб под угрозой самого сурового наказания. Было рискованно умолять Валериуса о помощи. Но он был ее единственной надеждой.

– У моего народа все женщины носят длинные волосы, это знак честной женщины, которая уважает нравы и обычаи, и это украшение свободной женщины. Ведь я… была свободной.

Пила остановилась.

– Продолжай! – потребовал Валериус.

– Нарушение верности в браке, запрещенная любовь, нарушение законов племени – вот причины, чтобы осудить женщину. В присутствии ее родственников ей отрезают волосы. Женщина без волос – осужденная преступница. Потом с нее срывают платье. Ее выгоняют из дома и ударами прутьев гонят через всю деревню. К этой женщине не проявляют милости, и смерть для нее является искуплением.

– Как ее убивают? – тихо спросил Валериус.

– Ей завязывают глаза и привязывают к ее телу камень. Ее или душат прутом, или забивают камнями, или закалывают ножами. Некоторых живыми топят в болоте, потом поверх набрасывают хворост, и в ее тело вколачивают кол, чтобы душа не вернулась к людям снова.

Валериус сморщил нос.

– Какие архаические обычаи, – промолвил он, качая головой. – Вы, германки, так целомудренны, потому что боитесь подобной кары?

– Нет, господин. Племя может выжить только тогда, когда все придерживаются традиций.

– Жизнь в диких лесах сурова, не так ли?

Пила молча кивнула.

– Странная родина, окруженная лесами и топкими болотами. Своеобразные обычаи. Зловещие.

Валериус задумчиво посмотрел на нее.

– Если я правильно понял твой рассказ, ты почувствовала бы себя как осужденная преступница, если бы у тебя отрезали волосы.

– Да, господин, именно так.

– Однако ты не совершила никакого преступления. Ты не замужем, поэтому ты не можешь быть неверна мужу, ты не влюблена, ты все еще девственница, и ты не нарушила никаких обычаев, не так ли?

– Да, господин.

Валериус рассмеялся:

– Щекотливая ситуация. По твоим германским законам все верно, однако ты в Риме, ты больше не свободна, ты рабыня, ты принадлежишь своему господину, и он может делать с тобой все, что захочет. Ты должна была послушаться Ромелию, потому что она твоя госпожа, но ты подняла против нее руку. Этим ты нарушила римский закон. В Риме за это также полагаются наказания, и они другие, чем у вас, германцев, но все же… итак, ты можешь выбирать: тебя или пригвоздят к кресту, и ты умрешь мучительной и медленной смертью, или бросят на арену диким зверям, тогда дело закончится быстрее. Да, вероятно, ты смогла бы бороться, как амазонка, с мечом, и у тебя был бы шанс победить в борьбе.

Лицо Пилы стало пепельным, она покорно опустила голову.

– Ты прав, господин, один мир не такой, как другой, и тем не менее они равнозначны.

Валериус приподнял брови.

– Мудро сказано, Пила. Я полагаю, ты понимаешь кое-что в философии, хотя никогда не посещала школу. Это мне нравится, поэтому я предлагаю тебе сейчас маленькую сделку. Это – сделка, ничего больше. Ты знаешь, что завтра у меня состоится большое пиршество, как заключительный акт игр. Это будет роскошный праздник, ожидается много гостей, благородных мужчин из Рима, сенаторов, консулов, а также богатых купцов. Их должны хорошо принять и развлечь, будет конвивиум с музыкой, танцами, пением, чтением стихов и остроумными разговорами. Будут предложены редкие кушанья и тонкие вина. На столах будет только серебряная и изысканная стеклянная посуда. Короче, это будет праздник, соответствующий моему положению в городе. Однако нас должны радовать не только цветы и ароматы, музыканты и танцоры, рабы тоже должны радовать глаз. Ты словно создана для этого. Поэтому ты будешь завтра присутствовать на этом празднике прямо в зале для пиршеств и в перистиле. Ты будешь обслуживать гостей, радуя их своим видом. Об этом я поговорю с Ромелией и попрошу ее отказаться от своего намерения отрезать тебе волосы.

Пила снова бросилась к его ногам.

– Я благодарю тебя, господин. Благодарю тебя за твою доброту и мудрость.

Валериус скривил губы.

– Я сейчас настроен милостиво, – сказал он. – Народ ликует при виде меня. Я охотно выказываю милость, и я не только выгляжу таким, я и в самом деле такой.

Довольный собой, он пригладил свою одежду.

– Посмотри на меня, Пила, ты существо из другого мира. Однако ты сказала, что они равнозначны, оба эти мира, поэтому и там ты красивая девушка, и здесь ты красивая девушка. Там ты должна была бороться, чтобы выжить, здесь ты делаешь то же самое. Однако я думаю, что борьба тебе предстоит нелегкая. Я дарю тебе твои волосы и твою честь. Ты даришь мне свое тело и свое целомудрие. Это – сделка. Не принято, чтобы сенатор заключал сделку с рабыней, сенаторы вообще не заключают сделок, так что это – маленький обмен подарками. Конечно, ты можешь также выбирать: умереть на кресте или на арене. Ты свободна в своем выборе.

Пила дрожала от еле сдерживаемого напряжения, которое побуждало ее схватить изящный нож для фруктов и вонзить его в сердце сенатора. Потом она будет с поднятой головой смотреть в глаза любому дикому зверю на арене.

Она сжала кулаки перед лицом и боролась против кипевшей в ней ярости, но она увидела два темно-голубых глаза на красивом лице цвета светлой бронзы, которые смотрели на нее. Она видела кровавый песок, меч, и дрожь от сдерживаемой ярости превратилась в сильное сердцебиение. Она подняла голову и посмотрела на Валериуса. Потом улыбнулась.

– Я не разочарую тебя завтра, господин, – пообещала Пила.

Валериус довольно кивнул.

– Где твое зеленое платье, которое я велел тебе сшить? – спросил он. – Ты должна будешь завтра надеть его.

– Извини, господин, но оно постирано, потому что на нем была кровь.

– От этого? – Он указал на красные полосы на руках Пилы.

Пила в знак подтверждения опустила глаза.

– Чтобы мое эстетическое чувство еще больше не пострадало, – Валериус, покачав головой, посмотрел на следы от побоев, – намажься мазью из окиси свинца и цинка, это уменьшит воспаление и боль. Я велю сшить тебе новое платье, голубое, как море, оно лучше подойдет к твоим глазам, и оно должно быть очень коротким, чтобы я лучше видел твои прекрасные ноги.

Он поднялся и позвал раба. Тот должен был позаботиться о портном, который немедленно сошьет новую одежду для Пилы. Валериус полез в свой мешочек с деньгами.

– Вероятно, эта серебряная застежка подойдет больше, чем золотая, – сказал он и протянул ее Пиле.

Она снова упала ниц, но Валериус кивком поднял девушку.

– Расскажи всем людям, как я милостив, мне это приятнее, чем то, что ты бросаешься к моим ногам.

Не взглянув больше на Пилу, он покинул комнату. Раб повел Пилу, чтобы портной снял с нее мерку.

Валериус размашистыми шагами торопился в покои Ромелии, куда она удалилась тотчас после появления своего супруга. Не постучав, он распахнул дверь. Ромелия нахмурила лоб. Даже супругу не позволялось без объявления входить в ее покои.

По опасному блеску в его глазах она поняла, что он сильно разгневан. Мгновенно она изменила выражение лица и приветливо улыбнулась.

– Почему так стремительно, Валериус?

– Замолчи, ты, фальшивая змея, – ответил он в ярости. – Я возмущен выходкой с Пилой.

– Почему ты так волнуешься из-за рабыни? – Ромелия пожала плечами.

– Я волнуюсь не из-за рабыни, а из-за тебя.

– Ах, я могу делать с рабыней все, что захочу. Она подняла против меня руку. Я велю распять ее на кресте.

– Ничего ты не сделаешь! – гневно воскликнул он.

– Позволь, Валериус. Если рабы будут поднимать руку на своих господ, к чему это сможет привести?

Валериус опустился на скамейку и глубоко вздохнул. Предстояло тяжелое объяснение.

– То, что Пила подняла против тебя руку, – это одна история, и только в моей власти наказать ее за это, но об этом речь не сейчас.

– Почему? – надула губы Ромелия. – Почему?

– Из-за твоего непослушания мне. Я запретил тебе отрезать волосы у Пилы. Разве это было сказано недостаточно ясно? Ты осмеливаешься противиться моим словам? К сожалению, я не могу бросить тебя на съедение львам, как бы я этого ни хотел.

У Ромелии пресеклось дыхание.

– Замолчи! – Валериус прервал ее до того, как она смогла возразить. – Я возмущен тем, что ты всерьез не воспринимаешь меня, пытаешься обойти мои указания, хочешь обмануть меня и откладываешь свои действия на то время, когда я нахожусь на форуме или в курии. Весь Рим лежит у моих ног, только моя собственная жена делает из меня дурака.

– Поверь мне, в мои намерения не входило унизить тебя каким-либо образом. Я не знала, что эта рабыня так много для тебя значит.

– Она не значит для меня ничего, она радует мой глаз и льстит моему эстетическому чувству, как алебастровая лампа или мраморная статуя. Более ничего. Ты всегда меня неправильно понимала, драгоценная Ромелия.

Валериус понизил голос.

– Я знаю, что ты используешь Пилу для единоборства со мной. Я предупреждаю тебя, не заходи слишком далеко. У Пилы останутся ее волосы, и завтра она будет присутствовать на конвивиуме. Это мое последнее слово. А сейчас пошевеливайся и позаботься о приготовлениях к празднику, как тебе подобает.

Он отвернулся и покинул комнату. В лице Ромелии не дрогнул ни один мускул. Она долго смотрела на дверь, в которой исчез Валериус. Затем уголки ее рта дрогнули и на губах появилась презрительная улыбка.

Глава 6

Пиршество

Завершающим аккордом игр, которые организовал и оплатил Валериус, должен был стать большой праздник на его вилле. Весь Рим говорил об этих играх, не имевших равных себе по блеску и великолепию.

Времена были неспокойные. Народ был пресыщен и готов бунтовать. Хватило бы и маленькой искорки для взрыва, который мог иметь катастрофические последствия для республики. То тут, то там вспыхивали восстания. На горизонте маячила неминуемая гражданская война.

Однако народ было так же легко успокоить, как и разгневать. Роскошные игры, народные увеселения, скачки на лошадях, театральные представления, пестрые праздничные процессии, раздача хлеба и оливкового масла укрепляли в народе лояльность к власти.

Игры стоили Валериусу состояния в восемьсот тысяч сестерциев, но он не сожалел ни об одном потраченном сестерции. Деньги были разумно вложены. Они были гарантией его общественного признания, его популярности и его власти. А это, в свою очередь, наполняло его карманы и сундуки и увеличивало его богатство.

Многочисленные гости прибыли еще до захода солнца. Беспечно болтая, они располагались в атриуме, где хорошенькие танцовщицы уже извивались под звуки флейт. Валериус не жалел ни труда, ни денег, поэтому были заказаны лучшие музыканты и танцоры, фокусники и акробаты, мимы и певцы.

Роскошно одетые гости были сплошь мужского пола – сенаторы, благородные патриции или богатые купцы. Многих из них сопровождали красивые молодые женщины. И это были не их жены. Праздник есть праздник. Он должен оставаться таковым во всех отношениях.

Пила, спрятавшись за колонной атриума, наблюдала за обществом, удивляясь изысканной одежде этих женщин, – из прозрачных, как туманные облака, тканей. Украшения на них были очень дорогими, сандалии сшиты из цветной кожи.

– Посмотри, как далеко можно пойти, если завоюешь благосклонность мужчины, – шепнула Друзилла, проходя мимо нее с подносом, полным ломтиков ветчины.

– Почему? Что это за женщины? Рабыни?

– Не все. Многие свободные или вольноотпущенные. Это амики, гетеры, они образованны, остроумны и богаты.

Пила шла позади Друзиллы, неся кувшин с вином.

– А откуда у них богатство? Друзилла резко остановилась.

– Ну и вопросы у тебя, – сказала она, покачав головой. – Мужчины оплачивают их искусство.

– Они артистки?

– Они артистки в любви, в конце концов, к этому все и сводится. Этот конвивиум также закончится дикой оргией.

Друзилла продолжала свою работу, Пила молчала. На что та намекала? Повсюду курились благовония и были расставлены блюда с листьями приятно пахнувших растений. Рабыни раздавали гостям венки из плюща, мирта, роз и фиалок.

От самих гостей исходили ароматы мазей, которыми они натерлись.

Арфистки и флейтистки музицировали в атриуме, и очаровательные девушки танцевали под звуки кастаньет. Гости, болтая, прохаживались между колоннами атриума, пробуя время от времени приготовленные яства или прикладываясь к вину. Гости-мужчины были все без исключения одеты в строгие тоги, что соответствовало их рангу и их месту в обществе. Только двое красовались в сверкающем парадном облачении, это были Лентулус и Клаудиус.

Валериус, хотя это и не было в обычае, пригласил победившего гладиатора и его учителя. Причиной была даже не та широкая популярность, которую обрел Клаудиус. Сенатор все еще находился под впечатлением необычайного явления, случившегося на арене: борец, столь мастерски и технично владевший мечом, вдруг оказался во власти необъяснимо возникшей в нем бешеной энергии, нечеловеческой, животной.

У Пилы замерло сердце, когда она узнала Клаудиуса. Девушка не ожидала увидеть его здесь. Он стоял рядом с Лентулусом, также одетым в парадную форму, и беседовал с ним. Пила осторожно смотрела на него из-за колонны атриума. То, каких гостей приглашать на конвивиум, решал один Валериус.

Пила осознала, что она наделала, заклиная темные силы. Она не только встряла в ремесло мудрых прорицательниц, она еще встала на сторону римлян против своих собственных соотечественников, и это не могло привести к хорошему, за это боги жестоко отомстят ей. И все же сердце Пилы ликовало. Она чувствовала, что поступила правильно. Что готовили для нее Норны, прядущие ее судьбу, и какую роль играл при этом Клаудиус?

– Не бездельничай, – прошипела Друзилла. – Ты должна обслуживать гостей.

Пила пробудилась от своих мыслей. Она поправила складки своего нарядного голубого платья, взяла поднос с фруктами и смешалась с гостями, стараясь оказаться поблизости от Клаудиуса. Когда Лентулус отошел от Клаудиуса к столу, она собрала все свое мужество и успокоила бешено бившееся сердце. Опустив глаза, она протянула ему поднос.

– Пила! – Радостная улыбка осветила его лицо.

– Приветствую тебя, господин, – прошептала она.

– Почему так официально, прекрасная Пила? Я думаю, что нас связывают нежные узы, – проговорил он, улыбаясь, – лента из твоих золотистых волос.

– Более чем ты думаешь, – ответила она.

– Ты говоришь загадками.

– Благодаря этой ленте ты видишь свет.

Клаудиус рассмеялся немного смущенно.

– Пила, здесь шумное празднество, а ты говоришь как оракул. Порадуйся музыке, танцу! Ты живешь в очень красивом доме.

Движением руки он обвел атриум.

– Я всего лишь рабыня, – сказала она, – однако я не хочу быть неблагодарной моему господину.

Клаудиус подошел к ней ближе.

– Я желал бы, чтобы ты была свободной как птица. Тогда мы смогли бы видеться.

– Если бы я была свободной как птица, я бы улетела, – ответила она тихо.

Он посмотрел ей прямо в глаза, и ее охватило чувство, будто она погружается в глубокое голубое озеро.

– Было бы очень жаль, потому что и там свобода была бы несовершенной. Орел или сокол могли бы закогтить тебя.

Она рассмеялась:

– Глаза у меня видят далеко, размах крыла быстрый. Я бы ускользнула и от стрелы охотника.

Клаудиус быстро огляделся.

– Здесь так много людей. Я могу встретиться с тобой наедине?

Пила не успела ответить.

Валериус произнес официальное приветствие и пригласил гостей к богато накрытым столам в пиршественном зале.

– Извини, господин, но я должна обслуживать приглашенных.

Пила отошла от Клаудиуса и заторопилась на кухню. Там она рухнула на скамейку и прижала руку к дико бьющемуся сердцу. Почему она теряет власть над собой, как только оказывается поблизости от него?

– Что с тобой? Тебе нехорошо? – сердито встряхнула ее Друзилла.

– Ничего, я только боюсь сделать что-нибудь неправильно.

Друзилла испытующе посмотрела на нее.

– Что тут можно сделать неправильно? Ты должна просто обслуживать гостей, все остальное идет своим чередом.

– А мне нельзя остаться здесь, на кухне, и помогать готовить кушанья?

– Нет, господин настоял на том, чтобы ты присутствовала в зале.

– Только минутку, пожалуйста, Друзилла.

– Ну, хорошо, только не рассиживайся, а работай.

Пила вскочила и начала возиться с мисками и блюдами. Она наполняла их поджаренными кусками мяса и рыбы и украшала лавровыми листьями и оливками. В кухне царила неразбериха, казалось, только Аурус мог здесь распоряжаться.

Началось пиршество. В зал непрерывно входили рабы с наполненными мисками или убирали пустые тарелки.

Предлагались закуски из морских ежей, устриц, моллюсков, фаршированных дроздов. Все было обильно приправлено зеленью. На огромных блюдах громоздились фазаны, фаршированные утки, зайцы, тушеная оленина и мясо дикого кабана, телятина и пурпурные улитки, запеченные в тесте. Пицентинский хлеб, оливки, масло с травами и выпечка из теста подавались между блюдами. Кушанья были сервированы на серебряной посуде, стол сверкал от цветных стеклянных бокалов, тяжелые светильники и маленькие произведения искусства гармонично сочетались с посудой и подносами.

Вначале гости вели остроумные беседы. Валериусу удалось направить разговоры в зале искусными вопросами так, что в развлекательной и поучительной форме обсуждались темы искусства, науки, политики. Больше всего ценились, однако, остроумные шутки, веселившие гостей и служившие приправой к пиршеству.

Пиршество растянулось на несколько часов, и все это время музыканты, танцоры и акробаты развлекали гостей. Гости и сами развлекали себя. Сенатор Квинтилиус вызвал восторг слушателей, прочитав сочиненные им стихотворения. Одна из гетер продемонстрировала искусство игры на редком музыкальном инструменте, привезенном из Финикии. Мим показывал фокусы, вовлекая в них зрителей.

Потом была организована лотерея, и раздавались подарки. Валериус велел сделать выигрыши парными: можно было выиграть десять ослов или десять сверчков, десять серебряных бокалов или десять оловянных ложек, десять павлинов или десять куриных яиц, десять рабов или десять пирожков. После раздачи призов общество расслабилось. Валериус хлопнул в ладоши, и берберские танцовщицы, одетые в легкие одежды, начали свое выступление. За ними последовали девушки, переодетые греческими нимфами, они обрушили на присутствующих настоящий дождь из цветов.

Если до этого пили вино, смешанное с водой, то теперь воду отставляли в сторону, чтобы вино открыло сердце и развязало язык. Голоса звучали оживленнее и громче, делались уже первые попытки сближения, как со стороны мужчин, так и со стороны женщин.

Вино пробудило эротические желания, гости начали обмениваться нежностями, объятиями, поцелуями. Музыка стала более дикой, экстатичной, танец женщин – более фривольным. Некоторые уже предались любовным играм, не обращая внимания на снующих туда и сюда рабов и сидевших рядом музыкантов.

Пила старалась держаться вдали, но не могла же она все время торчать на кухне! Тем более что в своем изящном голубом платье она резко выделялась из массы других рабов, и Аурус даже спросил ее, нет ли у нее более подходящей одежды для работы.

– Ты должна, наконец, пойти обслуживать гостей, Пила, – тормошила ее Друзилла. Ей было хорошо, она могла оставаться на заднем плане. Стоя в дверях пиршественного зала, она дирижировала действиями слуг у столов.

– Сейчас приду, – ответила Пила и побежала назад, на кухню.

Какая-то сила мешала ей войти в пиршественный зал. Ее внезапно охватил страх, что ей придется взглянуть в глаза Клаудиусу. В ней боролись противоречивые чувства. Девушку пугала знойная беспутная атмосфера, царившая во время пирушки. Однако выбора у нее не было. Валериус поставил ей условие – присутствовать на празднике и быть у него под рукой. Это была цена за ее волосы. Хрен был редьки не слаще, с той только разницей, что потерю волос мог заметить каждый, а потерю ее целомудрия вряд ли. Пила вздрогнула, подумав об этом, и глубоко вздохнула. Друзилла вручила ей серебряное блюдо, полное винограда.

– Отнеси его в атриум, – приказала она.

Пила послушно взяла блюдо, перед проходом в атриум помедлила: она слышала музыку и смех, перемежаемые похотливыми стонами. Однако она не могла дольше медлить, не навлекая гнева Валериуса. Рабыня-красавица вошла.

Пиршественный зал выходил в сад, окруженный колоннадой перистиля. Нежный ветерок навевал прохладу. В помещении, как и в саду, стояли кушетки, накрытые чистыми покрывалами. К каждому ложу был придвинут стол, на котором стояли блюда с фруктами и бокалы с вином.

Пила увидела Клаудиуса. Он лежал на удобном ложе, опираясь верхней частью тела о подушки. Свои доспехи он уже снял, на нем остался только фартук из легкого льна, а в руках он держал серебряный бокал с вином, из которого с удовольствием пил. Одна из дам, пахнувшая всеми восточными ароматами, сидела рядом с ним. Он протянул ей бокал и потребовал, чтобы она отпила. Это была одна из самых дорогих гетер, которую Валериус пригласил, чтобы развлекать мужчин. Ремеслом своим она владела прекрасно. На ней было нежное, почти прозрачное одеяние, под которым виднелись округлости ее груди, отвердевшие от желания соски, пупок и изгиб бедер. Чувственно, как сама богиня Венера, она вернула Клаудиусу кубок и вытянулась рядом с ним на ложе.

Пила сглотнула, увидев, как ее губы нежно придвинулись ко рту Клаудиуса. Она решительно отставила блюдо с виноградом и схватила кувшин с вином. Твердым шагом она приблизилась к паре. Гетера не взглянула на нее, потому что ее красные губы покусывали мочку его уха. Клаудиус откинул голову назад, лицо его слегка порозовело.

Сердце Пилы сильно билось, когда она встала рядом с ним. Он выглядел таким юным и беззаботным, а его атлетическое тело – таким чувственным и желанным! Внезапно ей захотелось лечь вместо этой гетеры рядом с ним, ощущать его тепло и вдыхать аромат масла с корицей, которым было натерто его тело.

Он лениво взмахнул рукой с пустым бокалом, предлагая налить в него еще вина. Только потом его взгляд обратился выше и он увидел Пилу. Резким толчком гладиатор выпрямился. Глаза рабыни встретились с его темно-голубыми глазами, которые сейчас странно потемнели. Пила знала, что она должна опустить глаза и выказать смирение, но девушка не в силах была оторвать от него взгляда. Они снова смотрели друг на друга, но на этот раз Пила ощутила странное покалывание в животе. Ей захотелось, чтобы он прикоснулся к ней.

Аромат курившихся благовоний едва не лишил ее рассудка. Она боялась потерять власть над собой при виде лежащего Клаудиуса. Усилием воли она отвела глаза и наклонилась, чтобы наполнить ему бокал. Сквозь легкую одежду просвечивали ее белые груди, и Клаудиус был настолько захвачен этим изысканным зрелищем, что забыл обо всем. Только когда Пила снова выпрямилась и гетера придвинула к нему свое лицо, он отвел глаза. Он почувствовал, насколько сильно он возбужден, и тихо застонал. Гетера приняла этот стон на свой счет. Она прижалась к нему, и ее рука медленно заскользила по его телу.

Клаудиус отодвинул легкую одежду с плеч гетеры. У нее была гладкая блестящая кожа. Смеясь, она прижалась к его груди и откинула в сторону его фартук. Овеваемые благовониями, их тела соприкоснулись.

Пила отвернулась. Она попыталась подавить волнение. С тех пор как она стала жить в Риме, в ней произошла странная перемена. То, что ранее она считала немыслимым, теперь воспринимала как повседневное: величественные каменные дома, теплое солнце, нежно ласкающая кожу одежда; сладкие фрукты, приятные ароматы, яркие цветы; мраморные купальни, приятно пахнущие масла для кожи, непристойная леность; и тут были еще мужчины, которые считали само собой разумеющимся следовать своим естественным прихотям, демонстрируя свое возбуждение и похоть.

Если вначале она считала все это проделками злых духов, хитростями и соблазном губивших людей, то теперь она не могла не находить удовольствия в некоторых из этих вещей, да, она чувствовала, что они уже вошли в ее жизнь. Она спала в мягкой постели с чистыми покрывалами, у нее была чудесная одежда из тонких тканей, сотканных словно руками феи. У нее имелось золотое украшение, которое подарил ей сенатор, когда был в хорошем настроении. Она ежедневно купалась в теплой воде и натирала свою кожу ароматными маслами. Она досыта ела вкусную еду, забыв о чувстве голода, известном ей с детства. Все это было ценой ее свободы.

Однако свобода оставалась свободой. Она жила в золотой клетке, она была рабыней.

Клаудиус вытянулся на кушетке. Гетера уже полностью освободила его от одежды и в восхищении разглядывала его возбужденный фаллос.

– Ты как сатир, Клаудиус, такую роскошную мужественность могут продемонстрировать очень немногие мужчины в твоем положении.

Ее руки льстиво погладили его тело.

– Ты, должно быть, можешь сравнивать, – пробормотал Клаудиус и сделал большой глоток из бокала. Вино заставило сильнее биться его сердце, кровь быстрее побежала по жилам, пробудив его желания. Его сильные руки обхватили ее обнаженную грудь и принялись массировать ее круговыми движениями. Потом он схватил рукой ее кудрявые черные волосы и подтянул ее голову к себе. Смеясь, она сбросила свое воздушное одеяние и уселась на Клаудиуса, в то время как ее губы прижались к его рту. Она была стройной и изящной, все ее тело казалось как будто вылитым из бронзы. Она медленно опустилась на его фаллос.

Словно по приказу, Пила отвернулась. Ласковые прикосновения Клаудиуса к гетере болезненно укололи ее. Друзилла всегда с отвращением говорила о пирушках и о том, как мужчины с дикой похотью соединяются с рабынями и гетерами. Это была всего лишь голая плотская страсть, замутняющее разум опьянение. Однако когда она увидела Клаудиуса, лежавшего таким образом, и заметила, как улыбка скользила по его лицу, пока гетера нежно крутила своими ягодицами, Пилу охватила странная боль. Забыта была жестокая борьба на арене. Забыт его дикий взгляд, когда он швырнул противника на песок, и удар меча, которым он добил поверженного, забыта была его триумфальная улыбка, когда он поднял окровавленный меч, чтобы поприветствовать обезумевших от ликования зрителей.

Клаудиус, лежавший перед ней на мягких подушках и похотливо двигающий своими ягодицами навстречу гетере, был на редкость красивым.

Пила была настолько увлечена зрелищем, что застыла, едва дыша, сжимая в руках серебряное блюдо.

– Пила, ты не спишь?

Голос сенатора вывел ее из оцепенения. Она быстро отвернулась и заторопилась к Валериусу.

– Ну, моя красавица, тебе нравится на моем празднике? Хотя ты и рабыня, рассматривай себя как гостью. Ты можешь есть фрукты и пить вино сколько захочешь.

Он протянул ей серебряный бокал с узорчатой гравировкой.

– Пей, это отличный напиток, достойный сенатора.

Пила поклонилась.

– О нет, поднимись, – с нежностью произнес сенатор и рассмеялся, – я наблюдал за тобой. Мне кажется, тебе нравится один мужчина. Я знаю, что ты еще девственница. Поэтому ты имеешь двойную цену.

Он, смеясь, покачал головой, как будто это была удачная шутка.

– Ты не думаешь, что этот чудесный праздник – подходящее место, где ты можешь подарить мне свою девственность?

Пила уставилась на него.

– Я я твоя преданная рабыня, – заикаясь, пробормотала она. – Но я ведь не замужем… поэтому мне ведь нельзя…

– Ах, снова твоя варварская болтовня, – усмехнулся Валериус. – Будучи рабыней, ты не можешь выйти замуж. Тебе предстоит другое. Разве твое прекрасное алебастровое тело должно принадлежать только одному мужчине?

Пила утвердительно кивнула. Сенатор от души расхохотался.

– Хорошо, тогда оно принадлежит только мне.

Он притянул Пилу к себе. В отчаянии девушка оглянулась, тело у нее окаменело, однако кто мог ей помочь? Все остальные лишь похотливо будут смотреть, когда Валериус при всех соединится с ней.

– Пей вино, оно согреет твое германское сердце и приведет в волнение твою кровь. То, что под твоей прохладной мраморной оболочкой бьется страстное сердце, ты вряд ли можешь отрицать. Вы, германки, выглядите такими холодными, а при этом вы буйные, как пантеры на арене.

Он погладил рукой коленку рабыни, снова протягивая ей бокал.

– Пей наконец.

Пила маленькими глотками начала пить вино.

– Только посмотри, какой это прекрасный серебряный бокал. Видишь на нем тонкий рельеф? Это пары в страстных объятиях, посмотри, как много есть способов соединить тела. Я дарю тебе этот бокал как воспоминание о сегодняшнем празднестве, о том, как ты впервые познала любовь.

Сердце Пилы билось в панике. Валериус был ее господином, она не могла отказать ему. Самое время расколоть ему череп, но она научилась владеть собой и старалась выиграть время. Хотя страх был чужд ей, она опустила глаза и разыграла перед ним робость.

– О, гордая Пила, что случилось? Ты робеешь, я понимаю. Давай, выпей вина, оно прогонит страх, развяжет твой язык и пробудит любовное желание.

Пила храбро опустошила бокал и протянула его Валериусу. Тот рассмеялся и налил ей еще вина, затем бросился на свое ложе, вытянул руки вверх и воскликнул:

– Как замечательно перевернулся мир, – могущественный сенатор обслуживает рабыню и ухаживает за ней, ожидая любовных милостей.

Он здорово напился, но чувствовал, что это не убавило его мужской силы. Он предвкушал радость при виде стройных белых ног Пилы, и его фаллос напрягся под одеждой. В отчаянии Пила закрыла глаза.

Как раз в этот момент Клаудиус, принимая ласки гетеры, повернул голову в сторону и увидел, что Валериус тянет Пилу на свое ложе. Без сомнения, тот желал ее и хотел соединиться с ней. Он увидел ее отчаянный, молящий о помощи и милости взгляд, в то время как она одной рукой держала бокал с вином, а другой опиралась о подушку.

Валериус отбросил платье с ее плеч и обнажил ее полные груди. В чреслах Клаудиуса, казалось, закипело. Одним сильным движением руки он отстранил от себя гетеру и поднялся. Он даже не потрудился прикрыться тканью. С поднятым, как железное копье, фаллосом он подбежал по прохладному мраморному полу к ложу Валериуса и встал рядом с ним в боевой позе.

– Великий Валериус, прошу тебя, оставь ее мне. Ты при твоем богатстве можешь купить себе сотню германских девственниц, а я, до того как умру в пыли на арене, хотел бы хоть раз узнать это изысканное чувство и погрузиться между этими дорическими колоннами.

У сенатора открылся рот, когда он услышал эти дерзкие слова. Его взгляд медленно скользнул по телу Клаудиуса и остановился на его фаллосе.

– Вот это вид, – заметил он с выражением знатока. – Я считаю, вино подвигло тебя на такую дерзость, но я знаю также, что ты бесстрашен, Клаудиус.

Он рассмеялся:

– Яснее ясного, что твоя жизнь короче моей, поэтому прими, как знак моего гостеприимства, то, что я передаю тебе Пилу.

Он вздохнул, взглянув на ноги Пилы.

– Жаль, я сам бы с удовольствием узнал, как это предаваться любовным утехам между такими вот колоннами.

Потом он взял кубок из рук Пилы и выпил вино одним глотком.

– Вот, дарю тебе на память об этом дне, – воскликнул он и сунул в руки Пиле пустой серебряный бокал. – Можешь оставить его себе.

Клаудиус схватил Пилу за запястье и потащил ее к своему ложу, где гетера тем временем налила себе бокал вина. Она, улыбаясь, посмотрела на Клаудиуса и поднялась, чтобы продолжить то, на чем ее так резко прервали.

С наслаждением он снова вытянулся на кушетке и нежно притянул к себе Пилу, однако вместо радостного ожидания он увидел в ее глазах страх.

– Что с тобой? Чего ты боишься? – спросил он.

Горячая краска проступила на лице Пилы.

– Извини, господин, но я никогда, никогда еще этого не делала.

– Тогда время есть, – засмеялся Клаудиус и нежно погладил пальцами ее щеку.

Пила села на край ложа, стыдливо сжав ноги. Клаудиус наблюдал за ней с легким удивлением. Он помешал ее попытке снова натянуть тунику себе на грудь.

– Позволь мне посмотреть на твое тело, Пила. Я еще никогда в жизни не видел ничего прекраснее. Я знаю, что у германцев более светлая кожа, чем у нас, я уже боролся с несколькими рыжими дикарями. Но что касается кожи, подобной мрамору…

Его пальцы погладили ее грудь.

– Говорят, что на вершинах Альп лежит снег, сверкающий белизной. Не из него ли сделана твоя прекрасная грудь? Неужели снег такой же нежный и гладкий на ощупь?

Он тихо вздохнул, прикоснувшись к ней.

– Нет, господин, снег холодный, и, если его трогаешь руками, он тает.

– Тогда позволь мне отпить от твоего растаявшего снега. Иначе я пропаду от жажды.

Его губы нашли нежно-розовые соски ее грудей. Пила вздрогнула под его ласками. Кровь в чреслах у него закипела. В восторге гетера схватила его разбухший пенис и с рычанием опустилась на него. Клаудиус положил голову на подлокотник ложа и притянул к себе Пилу.

– Прислонись ко мне, чтобы я ощущал твою грудь, посмотри на меня, чтобы я мог утонуть в твоих голубых глазах и открой свои губы – я хочу почувствовать твое дыхание.

Он глубоко и возбужденно дышал, пока гетера описывала круги своими ягодицами, движение передавалось его телу и от него вибрировало тело Пилы. Дыхание у нее стало прерывистым, кожу пощипывало от возбуждения.

Она не могла оторвать своих глаз от него. Их глаза казались скованными друг с другом, как цепи рабов. Рукой Клаудиус нащупал виноград на столе рядом с ложем. Он оторвал крупную ягоду и сунул ее в рот Пилы.

– Не ешь, – прошептал он, – передай ее мне своим ртом.

Она смотрела на него, и в то время как круговые толчки гетеры стали сильнее и ритмично передавались ей на грудь, которая лежала на груди Клаудиуса, Пила наклонилась к нему. От возбуждения узкие ноздри его словно выточенного носа легко дрожали. Он обвил своей рукой бедра Пилы и по тому, как он сжимал ее, она почувствовала его растущее напряжение. Она прижала свои губы ко рту. Виноградина все еще была зажата у нее между зубов. Осторожно он вынул ее, при этом его губы все крепче прижимались к ее губам. С тихим треском виноградина была раздавлена, и Пила ощутила ее вкус. Внезапно она стала всасывать в себя ее сок, вцепившись своими руками в его волосы. Чем сильнее были движения гетеры, тем прерывистее становилось его дыхание, и тем сильнее прижимала Пила свои губы к его рту. Она услышала его тихий стон, почувствовала, как его сильные руки сжали ее.

– Люби меня, Пила, люби меня, люби меня, – возбужденно выдохнул он. Он держал ее так крепко, что она не могла даже двинуться. Она этого и не хотела. Она вдыхала запах корицы, исходивший от него. Она ощущала его экстаз, дрожание его мускулов, терлась о его кожу, сильно вцепившись пальцами в его спутанные каштановые волосы. Как в опьянении, они обнялись, пода гетера довела его до вершины наслаждения. С булькающим звуком Клаудиус выпрямился, пока его тело сотрясала похотливая дрожь.

– Пила, моя Пила, – простонал он на пике страсти.

Его дрожь отозвалась и в ее теле, и она сотряслась вслед за ним. Удивленно, смущенно, счастливо она осознала это могучее чувство, и чудесный жар пронизал ее тело и растворился в животе. Она почувствовала никогда до этого не испытываемое головокружение, сильную, все преодолевающую страсть.

Они долго держали друг друга в объятиях, пока гетера, задыхаясь, с безразличным выражением лица не поднялась с Клаудиуса. Она набросила платок себе на бедра и схватилась за бокал с вином.

Пила прижала свое лицо к шее Клаудиуса. На губах она ощутила соленый вкус его пота. Волнение медленно спадало. Осторожно она высвободилась из его объятий и взглянула на его нежно заалевшее лицо. Ее щеки тоже пылали. Она все еще сидела со сжатыми ногами.

Клаудиус рассмеялся немного смущенно и нежно погладил ее по бедру.

– Давай проделаем то же самое, – предложил он как бы вскользь. Пила опустила глаза.

– Я… я боюсь, – сказала она тихо.

– Я знаю, – ответил он. – Я не хочу причинить тебе боль.

Глаза у Пилы округлились.

– Это значит, что ты не хочешь меня опозорить?

– Опозорить? Да ни за что на свете.

Задумчиво он посмотрел на свою руку, все еще гладившую ее белое бедро.

– Как бы мне хотелось лежать между этими чудесными ногами и доставить тебе высшее наслаждение! Но я не стану тебя принуждать к этому.

Теперь он посмотрел ей прямо в глаза.

– Я надеюсь, что однажды это произойдет, потом, когда ты добровольно отдашь мне себя.

С растущим удивлением Пила вслушивалась в его тихий шепот. Она никак не могла понять, как этот мужчина, который для развлечения тысяч зрителей убивает своих противников, который ходит по городским борделям и общается с продажными шлюхами, вдруг принимает во внимание непонятную для Рима стыдливость германской рабыни, щадит ее от позора и проявляет к ней столько нежности, что у нее голова идет кругом. Как могут умещаться в душе человека столь различные качества?

Внезапно Пилу охватило чувство, до этого бывшее для нее таким же чужим, как и дрожь от похоти. Она ощутила глубокую благодарность к этому римлянину – прекрасному, желанному и все же возбуждающему страх и внушающему боязнь жестокому мужчине. Еще раз она наклонилась к нему. Возбуждение покинуло его, взгляд по-прежнему был полон нежности.

– Спасибо! – прошептала она и прижалась ртом к его губам.

Девушка поднялась, взяла пустой кувшин и побежала на кухню. Никто не заметил ее отсутствия на этом празднестве, которое постепенно превратилось в вакханалию.

Глава 7

Виа Апиа

Благодаря старательным рукам домашних рабов все следы вчерашнего празднества быстро исчезли и вилла блестела во всем своем великолепии. Последние гости распрощались поздно утром после того, как они проспались от похмелья где-нибудь в перистиле. В эти беспокойные времена было принято отправляться домой при свете дня. Ночь могла приготовить в узких и не освещенных переулках некоторые неприятные сюрпризы.

Ромелия приказала отполировать серебряную посуду и после этого упаковать ее в коробки и сундуки. Предстоял большой переезд в имение вблизи Помпеи. Ромелия ни в коем случае не хотела отказаться от привычной роскоши. Валериус упрекал ее за это.

– Мы должны, как и в последние годы, поехать с повозкой, это быстрее и менее опасно. Для чего тебе нужна серебряная посуда в сельской местности? Мы не будем устраивать там празднества, по крайней мере не летом.

– Я не откажусь от нее и в деревне, – коротко возразила Ромелия. – Или пусть люди думают, что мы бедны?

– Я прошу тебя, все люди нас знают. Наоборот, неразумно привлекать к себе разбойников на дорогах.

– Разбойников на дорогах? А для чего у нас телохранители? Я беру с собой тридцать рабов. Многие из них сильны, как солдаты. Кто осмелится напасть на нас?

– Делай, что хочешь, – проворчал Валериус, – только мне неохота ночевать в палатке.

– Выдержишь, – ответила Ромелия. – В имении ты сможешь отдохнуть от тягот путешествия.

– Я надеюсь. Я посещу свои владения, виноградники, рощи из олив, огороды, поля с зерновыми. Я буду сочинять стихи, музицировать, наблюдать за птицами, слушать море…

В то время как Валериус продолжал мечтать о спокойном летнем отдыхе, Ромелия снова задействовала всех рабов.

Надо было многое обдумать и организовать. Она хотела взять с собой не только серебро, различные предметы мебели, но и свой обширный гардероб, драгоценности и некоторые украшения, а также большой запас провианта и палатки.

Конечно, вдоль Виа Аппиа, по которой они хотели ехать, хватало гостиниц. Однако в большинстве случаев они были простыми, роскоши в них не было, а часто не было и хорошей кухни. Ромелия опасалась насекомых, чужих постелей, чужих людей и всякого рода продажных женщин, которые предлагали себя путешественникам.

Поэтому поезд, который она собрала, был более похож на военный, направляемый на завоевание чужой страны. Ей не хватало только боевых слонов.

В разгаре изнурительных приготовлений к переезду к ним прибежала Эмилия, рабыня Флавии. Волосы у нее были распущены, глаза заплаканы.

– Моя госпожа велит сообщить тебе, что почтенный Барбилус умер сегодня утром, – сказала она, сильно всхлипывая. – Наш дом погрузился в глубокий траур. Плакальщицы уже прибыли.

Единственной реакцией Ромелии на новость было то, что у нее немного дрогнула бровь. Валериус, напротив, выказал полное понимание.

– Передай своей госпоже наши искренние соболезнования в связи со смертью ее супруга. Разумеется, сегодня к заходу солнца мы нанесем ей визит.

– Только не думай, что я из-за этого прерву подготовку к переезду, – встряла Ромелия.

Валериус строго посмотрел на нее.

– Разумеется, ты это сделаешь и мы примем участие в траурном шествии, пока оно не окончится.

– Ни в коем случае. – Ромелия топнула ногой. – Я хочу в Помпеи.

– Что из того, если ты прибудешь туда на одну или две недели позже?

– Барбилус уже давно болел, для него это – избавление. Да, и ты думаешь, Флавия в самом деле горюет о нем?

Валериус гневно взглянул на нее.

– Ты говоришь языком змеи.

– Неужели ты думаешь, что ей нравился этот старый мешок с костями? Она молодая и жаждет жизни.

– По меньшей мере, она почтительная супруга, в отличие от тебя. Она не вступала в перепалки со своим мужем.

– Зачем мне печалиться о старике, который уже отжил свою жизнь? Кроме того, я могу приветствовать его, когда я по Виа Аппиа проеду мимо колумбария. Разве это не достаточный знак внимания для мертвеца?

– Обо мне ты тоже так думаешь? – Валериус осторожно наблюдал за нею.

– Ты не должен сравнивать Флавию со мной, – возмутилась Ромелия.

– Вот именно, – ответил он двусмысленно.

Когда солнце склонилось к горизонту, Валериус надел свою тогу, а Ромелия – столу длиной до пят, перевязанную на талии поясом. Поверх нее она накинула на себя паллу, которая одновременно прикрывала ее волосы. Сопровождавшие ее рабы были также одеты скромно в связи с трауром.

Пила несла корзину с маслом, цветами и венками, Друзилла – хлеб, вино и фрукты.

– Все это для жертвоприношения, чтобы умершего хорошо приняли на том свете, – объяснила Друзилла.

Пила молчала. Это был первый случай смерти с тех пор, как девушка жила в Риме. Она уже видела построенные мертвым каменные дома, часто стоящие вдоль улиц, и эти дома были украшены каменными рельефами, изображавшими сцены из их жизни или из мифологии. Она не могла этого понять, потому что дух мертвого, так или иначе, летает в воздухе и не может быть привязан ни к одному дому. Однако, как и многое в Риме, этот ритуал был чуждым, не похожим на тот, что совершали по усопшим на ее родине. Поэтому Пила принимала это за данность, особенно не раздумывая.

Флавия, закутанная в покрывало и явно заплаканная, сидела в атриуме и принимала соболезнования гостей. Пахло благовониями, крики и плач приглашенных плакальщиц долетали из покоя с мертвым.

Валериус взял руку Флавии.

– Смерть – только вечный сон, переход в иную жизнь.

Флавия всхлипнула, потом храбро кивнула.

– Я почитал и уважал твоего мужа Барбилуса, он был великим политиком. А также очень остроумным человеком. У меня есть несколько его чудесных стихотворений, которые я буду хранить в его честь.

Он взял лампу с маслом и вино и отправился в покой к мертвому. Друзилла и Пила ждали в отдалении в атриуме. Ромелия протянула Флавии несколько цветов.

– Позволь нам вместе принести жертву за мертвого, – только и сказала она.

Флавия наклонила голову. Затем обе понесли жертвенные дары в покой с мертвым.

Пилу испугали причитания плакальщиц. Друзилла тоже выглядела немного оробевшей.

– Кто знает, может быть, его душа все еще летает здесь, в доме, и наблюдает, все ли делают как положено, – прошептала Друзилла.

– А если нет?

– Тогда она улетела, душа.

Пила кивнула.

– Я это знаю. Есть тайные заклинания, которые мешают душе вернуться.

Друзилла посмотрела на нее с ужасом.

– Ты знаешь такие заклинания?

– Нет, я думаю, нет. Во всяком случае, я еще не пыталась их произносить. Хотя…

– Именем всех богов, не суйся не в свое дело. Рассказывают такие ужасные истории о духах, которых волшебством навсегда завлекли в подземный мир. Барбилус, конечно же, еще при жизни позаботился о том, чтобы избежать пасти Цербера[3] и получить там светлое местечко, где он сможет продолжать жизнь с шутками и танцами.

– А такое бывает?

– Конечно, если еще при жизни защитишься от злых духов подземного мира. Кроме того, он получит с собой все, что ему будет там нужно для его благополучия: одежду, украшения, еду, напитки, ароматические воды и мебель.

– Мебель?

– Ну да, он ведь захочет и посидеть, и полежать…

– Флавия очень печальна, – заметила Пила. – Она любила Барбилуса?

– Конечно, хотя это и не является самым важным в браке. Самое важное – послушание.

Пила удивленно посмотрела на Друзиллу.

– Ты думаешь, что достаточно, если жена только послушна? Не лучше ли, если она любит своего мужа, и он тоже любит ее?

– Не знаю, лучше ли это. У меня ведь нет опыта. Я так долго в слугах у Ромелии, что думаю, послушание важнее. Его-то Ромелии и не хватает.

– Да, и то, что она когда-нибудь кого-то любила, в этом я тоже сомневаюсь.

Друзилла усмехнулась.

– Она любит себя. Она вышла замуж за Валериуса только потому, что он мог предложить ей роскошную жизнь. Ромелия была достаточно красива, чтобы вскружить ему голову. Теофилус, учитель греческого, однажды сказал, что любовь – это колючка в теле, которая причиняет боль при каждом движении, и будет хорошо, если тебе удастся ее извлечь. Но это вряд ли возможно.

– Ах! – Пила смутилась. – Ты считаешь, что любовь это что-то плохое?

– Именно так. – Друзилла снова усмехнулась и пожала плечами.

– Я по-другому воспринимаю любовь, – прошептала Пила. – Как нечто чудесное, прекрасное.

– А ты была хоть раз влюблена? – Глаза у Друзиллы округлились.

– Я уже была невестой. Вскоре должна была состояться свадьба, когда римские солдаты… ну, да остальное ты знаешь.

– А ты по-настоящему любила своего жениха? Какой он был?

– О да. Хелфгурд – чудесный мужчина, высокий, сильный, мужественный, и он меня любил.

– Неужели среди вас, диких германцев, такое возможно?

– Друзилла! Каждый, у кого есть сердце, способен любить, нужно только встретить того, кто разбудит это сердце.

– Ай, это опять что-то из области твоих странных заклинаний, не так ли? А мне было бы лучше, если бы у меня был муж, богатый, уважаемый, кто мог бы обеспечить мне хорошую жизнь.

– Что же тогда отличает тебя от Ромелии? – захотела узнать Пила.

– О, да все подряд. Прежде всего я никогда не найду такого мужчину, я ведь всего лишь Друзилла, рабыня.

– К счастью. Иначе я тогда осталась бы совсем одна и у меня не было бы никого, кто мне помог бы.

Друзилла бросила на Пилу косой взгляд.

– Если тебе вообще можно помочь.

Валериус и Ромелия вернулись из комнаты, где лежал мертвый Барбилус. Ромелия выражала нетерпение и сердилась, Валериус был тих и погружен в задумчивость. Пока их несли домой в носилках, Друзилла и Пила следовали за ними с пустыми корзинками. И каждый из четверых думал о своем.


На следующее утро вилла уже в самую рань стала похожа на встревоженный улей. Нагружали вьючных животных, рабы носили коробки и сундуки. Ромелия ехала в своих носилках, обе ее дочери, Ливия и Валерия, также. Греческие няньки бежали рядом с носилками и следили за тем, чтобы девочки чего-нибудь не натворили и не выпали из носилок.

Валериус скакал на прекрасной лошади, а рядом – его сын Северус. Титусу также, причем впервые, разрешили ехать на пони. Он был очень горд и уже за час до отъезда уселся на лошадь. Северус привесил к поясу деревянный меч и надеялся встретиться с целой бандой разбойников, которых он собирался мужественно обратить в бегство. Отъезд замедлился из-за появления Флавии. Она выглядела очень огорченной, под глазами у нее залегли темные полукружья. Всю прошлую ночь она провела, бодрствуя у ложа мертвого Барбилуса.

– Ромелия, ты не хочешь принять участие в погребении? – спросила она бесцветным голосом, когда увидела процессию рабов.

– Сожалею, Флавия, но ты ведь не могла ожидать от меня всерьез, что из-за смерти твоего мужа я отложу переезд, который запланировала еще несколько недель назад. Знаешь, я сейчас раздумываю над тем, действительно ли ты подходишь по рангу к нам в знакомые. Ты теперь вдова, и тебе следует проводить дни в печали и воздержании. А у меня стиль жизни совсем другой. Мне требуется спутница для посещения театральных представлений, игр или бани. Она вместе со мной наслаждалась бы жизнью, а не печалилась день и ночь. На меня твое общество нагонит тоску. Прощай, Флавия. Пила выведет тебя отсюда.

Пила сглотнула. Бедную Флавию вышвыривали вон. Все же она должна была послушаться. Она, следуя на почтительном отдалении, проводила Флавию к воротам. У выхода Флавия обернулась.

– То, что у нее нет сердца, я знала всегда, – произнесла она тихо, – и то, что она высокомерна, я тоже знала. Вот именно из-за этого она и свернет однажды себе шею.

Пила уставилась на нее. Не были ли проклятием слова Флавии о Ромелии? Если это так, то уже две женщины прокляли Ромелию. Пила была уверена, что Ромелию, с ее характером, может ожидать жестокая судьба.


Наконец, процессия тронулась. Она произвела в Риме сенсацию, словно была атрибутом римского празднества. Народ сбегался, чтобы посмотреть на семью сенатора и его богатое хозяйство. Ромелия снова откинула занавеси своих носилок, чтобы позволить народу полюбоваться собой.

У нее давно уже не было повода дать собой повосхищаться в этом городе всех городов. В Риме становилось все более душно, и была самая пора отправиться в поместье. Отдыху после последних напряженных дней больше всех радовался Валериус.

Процессия медленно спускалась с Палатинского холма. Они специально сделали маленький обход вокруг цирка Максимуса, чтобы ими надивились вволю. Потом все оказались уже на Виа Аппиа. Пройдя через Аппиевы ворота, они наконец покинули город.

Пила чувствовала себя примерно так же, как лошадь, которую после долгой зимы в первый раз снова вывели из конюшни, и она вдыхает в себя соблазнительный аромат свежего воздуха. Она смотрела на сельскую местность и обсаженные пиниями улицы, которые, подобно паутине, устремлялись к единому центру – к Риму.

Они двигались по сельской местности на юг. У Пилы не было ни малейшего представления, как далеко им ехать до поместья Валериуса. Друзилла говорила о трех днях, если ехать на повозке. Однако на этот раз Ромелия настояла на том, чтобы путешествовать в носилках. Она не желала ехать в некомфортабельной тяжелой повозке с четырьмя колесами, в которой можно было также ночевать, и ей не хотелось, чтобы ее трясло на выложенных булыжниками дорогах. Это означало, что она будет в дороге по меньшей мере неделю.

Перед ними простиралась прямая, как шнур, вымощенная громадными камнями дорога. По этой дороге римские легионы могли быстро и без промедления маршировать на юг, чтобы завоевывать новые земли и подавлять восстания в странах, уже покоренных. Гражданские путешественники также охотно использовали эту удобную дорогу, чтобы быстрее добраться до желанной цели.

По дороге им встречались крестьяне с продуктами и животными, торговцы с экзотическими товарами. Все они стремились в Рим. В кипящий энергией город, который лежал в центре паутины улиц и, казалось, был ненасытным.

Позади них возвышались горы Альбании, которые снабжали Рим водой. Пила оглянулась. Время, когда она почти ежедневно думала о побеге, уже прошло. Мысль о бегстве снова мелькнула в ее голове, но она уже достаточно узнала о римском обществе, чтобы понять, что убегать не имело смысла. Жизнь римлян была прекрасно организованна. Город был снабжен полицейскими и пожарными участками, и вдоль всей Виа Аппиа через регулярные промежутки имелись станции для смены лошадей, гостиницы, сторожевые башни, таможни и храмы. Сельская местность, принадлежащая Риму, также кишела людьми, и не только одними римлянами. Тут собрались, казалось, люди со всего света, некоторые добровольно, многие как пленники и рабы, иные по нужде, чтобы им досталась бесплатная еда для бедняков.

Вечером в первый день путешествия они остановились в стороне от дороги, вблизи сторожевого поста. Рабы раскинули палатки. Большая часть ценного хозяйственного инвентаря была уложена в них. Три палатки были поставлены для Валериуса, детей и Ромелии. Рабы поместились под открытым небом на простых матрасах. Кухню тоже устроили на воздухе. Тяжелую печь для приготовления пищи сгрузили с телеги, которую везли ослы.

Ромелия и во время путешествия не хотела обходиться без роскоши и удобств, в то время как Валериус считал важным, чтобы дети – имелись в виду его сыновья – научились выдержке и умели переносить суровые условия жизни.

Пила больше не удивлялась суете, которую подняла Ромелия во время подготовки лагеря на ночь. После того как Аурус проследил за приготовлением блюд для семьи, Пила, Друзилла и Целиус сервировали стол. В палатке были расставлены столы и кушетки, чтобы прием пищи проходил в привычных комфортных условиях.

Друзилла жаловалась.

– Что мне приходится еще выдерживать в моем возрасте! – печалилась она. – Такие пробежки уже не для меня. Только посмотри, у меня изранены все ноги.

– Тогда ты должна смазать их свиным жиром. У меня к этому привычка, мы с нашими повозками тоже далеко ездили в поисках плодородной земли.

Пила опустила голову. Тогда. Как же давно это было! Живет ли еще племя в долине между серыми горами, или же они отправились дальше? Искал ли ее Хелфгурд?

Друзилла заметила перемену в настроении Пилы.

– Ты тоскуешь по дому? – спросила она тихо. Пила покачала головой.

– Я больше не знаю, где мой дом. Я была маленьким ребенком, когда мы двинулись в путь от большого моря. А потом я жила с моей матерью в повозке. Отец и братья скакали рядом. Мы ехали и ехали по диким тропам, вдоль рек, через долины. Это было трудное время. Мы голодали, страдали от холода, сражались с племенами, которые жили в тех, областях, по которым мы ехали, они считали нас захватчиками.

– Тогда ты должна радоваться тому, что можешь жить здесь. Здесь нет ни холода, ни зимы, и мы не голодаем. Какой бы Ромелия ни была, я все-таки никогда не голодала.

Она шлепнула себя по круглой ягодице, и Пила рассмеялась.

– Я тоскую по отцу и матери, по последнему брату, который у меня остался, и по Хелфгурду, который хотел на мне жениться.

– Твоя тоска очень тебя мучает? – спросила Друзилла сочувственно.

– Нет, не очень. Я не могу больше вспомнить лица Хелфгурда, все как бы расплылось, как будто я оказалась в другом времени, в другой стране, в другом мире.

Действительно, Пила уже некоторое время замечала, что воспоминания о Кимберии, племени и Хелфгурде поблекли. Зато перед ее глазами постоянно было другое лицо, лицо цвета бронзы с темно-голубыми глазами и густыми каштановыми волосами.

Она провела рукой по глазам.

Нет, это лицо она тоже должна забыть после того, что произошло на пиршестве у Валериуса. Она до сих пор все еще не понимала, что же там произошло. Из рассказов Друзиллы она знала, что это была расточительная оргия, но она в полной мере не понимала значения этого слова. Она боялась, что Валериус, приказавший ей присутствовать там, безжалостно обесчестит ее. И так было бы, если бы на помощь не пришел Клаудиус. Клаудиус! Она не могла его понять. Когда он вырвал ее из рук Валериуса, предполагалось, что Пила будет покорна ему, но он, однако, не воспользовался ее покорностью. Он, казалось, был даже смущен тем, что Пила лежала рядом, пока эта гетера… Она вздрогнула одновременно от желания и ужаса, когда подумала об этом. Что за странный мир!

Клаудиус… Почему она должна постоянно думать о нем? Он был знаменит, известен, желанен. Простая рабыня не могла интересовать его. Как много римлянок мечтало о нем, и как много женщин покупали его, или он покупал женщин. Он был римлянин, проклятый римлянин, и он не стоил того, чтобы Пила страдала, вспоминая о нем.

После того как Ромелия удалилась в свою палатку, а няньки посвятили себя сыновьям и дочерям сенатора, чтобы подготовить их к ночи, рабы сели у железной печи и стали жевать свою простую еду – пшеничную кашу и овощи. Однако пища эта была питательной, и после еды все почувствовали навалившуюся усталость.

Валериус разминал ноги во время прогулки. Он увидел среди рабов Пилу.

– Пила, поднимись, – приказал он ей.

Девушка испуганно поднялась.

– Да, господин.

– Я бы охотно немного погулял с тобой.

Сердце у Пилы забилось, она забеспокоилась. Валериус не забыл, что она обязана ему полным послушанием. В ушах ее зашумела кровь. Нет, здесь, в этой стране, под теплым солнцем для нее не будет мира. Только не для нее.

Валериус пошел рядом с Пилой, положив руку ей на плечо. Он смотрел в ясное небо, покрытое звездами.

– Как ты думаешь, Пила, из чего состоят звезды? Из золота? Из огня? Греческие ученые даже утверждают, что они солнца, как наше солнце, только чрезвычайно далекие от нас.

– Я не знаю, господин. Из огня, конечно, нет, хотя некоторые звезды горят ярким пламенем. Они холодные, холодные, как золото.

– О, да у тебя хорошее мнение о золоте, как мне кажется. – Валериус рассмеялся.

– Золото – металл, как железо или медь, а металл холодный.

– Тут ты права, а у меня сердце согревается при виде золота.

Пила молчала. Валериус остановился и схватил ее за плечи обеими руками.

– Об этом ты, конечно, не имеешь понятия. Но что согревает твое сердце? Ты всегда такая спокойная и серьезная. Я никогда не видел, чтобы ты безудержно или весело смеялась. Ты нехорошо чувствуешь себя у нас?

Пила уставилась на него.

– Ты спрашиваешь рабыню, хорошо ли она себя чувствует?

Валериус опустил руки и вздохнул.

– Странно, не правда ли? Вероятно, я действительно поглупел. Но я хотел бы, чтобы тебе было хорошо, чтобы ты радовалась. Я подарил тебе красивые платья, украшения, разве ты не радуешься им?

– Конечно, господин, они для меня нечто особенное, я никогда не носила таких чудесных платьев из тонких тканей и таких драгоценных украшений. Я очень ценю то, как хорошо ты со мной обращаешься.

– Да, но ты делаешь это явно на германский лад, а германцев ни в коем случае не назовешь людьми с открытыми сердцами. Может быть, я сделал что-то не так?

– Господин, мне жаль, если я разгневала тебя.

– Ты сказала, что будешь принадлежать только одному мужчине. Этот дерзкий гладиатор воспользовался моментом.

Он рассмеялся.

– Но я держу мое слово, я не трону тебя, у меня нет в этом интереса. Я хотел быть или первым, или я отказываюсь вообще.

Пила вздрогнула.

– Господин, я благодарю тебя за твое понимание. Валериус, видимо, полагал, что она соединилась с Клаудиусом. Будет лучше не разубеждать его.

– Ах, Пила, если бы только ты не была рабыней, я бы поставил тебя на мраморном цоколе в моем перистиле, чтобы каждый день смотреть на тебя и радоваться. Внезапно он остановился. – Это идея. Я велю изваять тебя из мрамора. В Помпеях есть отличный скульптор, у него там мастерская, ты будешь ему позировать для статуи в человеческий рост.

– Но, господин, я ведь только твоя рабыня, – Пила внезапно почувствовала, как краска бросилась ей в лицо.

– Ну и что? Никто этого не заметит, потому что скульптура будет обнаженной, как греческие изображения богинь. Ты прекрасна, только одно это берется в расчет.

– Я благодарю тебя за честь, господин, – пробормотала явно смущенная Пила.

Валериус улыбнулся.

– Ты радуешь мое эстетическое чувство, ты окупила свою стоимость, а теперь иди и ложись спать, чтобы к утру ты была отдохнувшей.

Пила легла рядом с Друзиллой на матрас.

– Какие планы у господина в отношении тебя? – Друзилле очень хотелось знать это. – Ты должна снова быть в его распоряжении?

– Я не была в его распоряжении, Друзилла. Ни сейчас и до этого тоже нет. Я полагаю, он не желает меня, по крайней мере, я нужна ему не для этого.

– Нет. – Друзилла не могла этого сообразить. – Разве Валериус слепой?

– Совсем наоборот, он хочет иметь меня в виде мраморной статуи, может быть, потому, что меня зовут Пила.

Друзилла натянула на плечи шерстяное одеяло.

– Обезумел, – пробормотала она, засыпая. – Эта германка заставляет мужчин терять разум.


На следующее утро Ромелия рано разбудила рабов. После короткого завтрака все должно было снова быть упаковано и распределено по повозкам и навьюченным животным. Все делалось без сучка, без задоринки, все явно привыкли к своей работе, и все шло как по маслу. Только Пиле не находилось дела, и Друзилла посылала ее то туда, то сюда, занимая поручениями, чтобы Ромелия не обратила на нее внимания. Если рабы хлопотали, как муравьи, у хозяйки нареканий не было.

И они продолжили свое путешествие. Виа Аппиа прямым шнуром уходила вдаль. Все, что мешало дороге, было убрано в сторону. Римляне, казалось, не знали обходных путей. Никаких отклонений, никаких изгибов. Дорога должна была быть прямой.

В последующие несколько дней путешественникам встречалось много людей, двигавшихся по Виа Аппиа, ничего особенного не происходило, и Пила снова погрузилась в раздумья. Она думала о том вечере и словах Валериуса. Ей было сложно следовать за ходом его мыслей. Валериусу она доверяла, тем не менее постоянно была настороже, хотя до сих пор он всегда выполнял то, что обещал. Пилу успокаивало, что хозяин больше не проявлял к ней физического интереса. Он хотел смотреть на девушку, радоваться ее красоте, ничего больше. Пила не находила в этом ничего предосудительного. Воспоминание о том, что он хотел видеть изваянным из мрамора ее тело, даже развеселило ее.

Ромелии она, напротив, должна была остерегаться. Даже дружелюбие с ее стороны нужно было встречать с опаской.

Она была капризна и непредсказуема, ее не останавливало то, что она сделает другого несчастным, если только это принесет ей выгоду. То, что она могла проявлять бессердечие также и к людям своего круга, Пила уже видела, когда Ромелия бесцеремонно выставила свою соседку Флавию за ворота. Потом ею владели другие мысли. Она подумала о Клаудиусе и почувствовала странную вяжущую боль в груди. С момента пиршества она его больше не видела, и отъезд из Рима дался ей тяжело. Хотя ей это и не подобало, она бы с удовольствием побеседовала с ним, охотно посидела бы рядом, как тогда, в парке, на маленькой каменной скамье позади храма. Она чувствовала, что он не суровый и безжалостный воин и что его грубая оболочка – лишь результат воспитания в школе Лентулуса. Под этой оболочкой билось живое сердце, способное понять, что в жизни есть нечто другое, более стоящее, чем ценой своей жизни вызывать ликование толпы на арене.

Однако она не знала, увидит ли когда-нибудь Клаудиуса снова. Рим остался далеко позади. Никогда снова она не ступит ногой в амфитеатр. Бессмысленная бойня была ей глубоко противна, но еще более ужасным она находила наслаждение римлян подобной жестокостью. Может быть, Клаудиуса уже нет в живых, если ему встретился более опасный противник.

Друзилла дышала хрипло, как усталая лошадь. Долгое путешествие пешком измучило ее. И никто о ней не беспокоился. К рабам никогда не проявляли внимания, и Друзилла не была фавориткой, как Пила, которой все-таки позволялись маленькие вольности.

– Обопрись на меня, – предложила ей Пила и поддержала Друзиллу. Та бросила тоскливый взгляд на гостиницы, стоявшие вдоль дороги. По дороге встречалось много домов, и хозяева расхваливали свои услуги, не закрывая рта.

– Ромелия говорит, что гостиницы опасны, – заметила Пила.

– Это верно, всегда поговаривают о том, что путешественников грабят, но я полагаю, что только богатых.

– А почему над входом некоторых гостиниц висит каменный фаллос? В Риме я тоже видела подобное, однако это были не лупанарии.

– О, с ними здесь нет ничего общего. Знаешь ли, это просто знак, обеспечивающий плодородие почвы, рождение детей, благосостояние. Это только потому, что из фаллоса выходит семя, а плодородие жизненно необходимо. Подумай только, если бы не были плодородны поля, плодовиты свиньи и куры, то это означало бы для нас верную смерть. А если бы женщины не были плодовиты, то человечество вымерло бы. Кому вы, германцы, молитесь в подобных случаях?

– Нертус. Это богиня земли, мы приносим ей жертвы. И она велит зерну на полях расти.

– Женщина? В Риме тоже такая есть. Эта богиня пришла из Египта. Ее зовут Исида. В Помпеях есть ее маленький храм, который сначала посещали только египетские рабы. Но теперь туда ходят и многие римлянки. Такое не повредит.

– Мы молимся не только Нертус. Последние колосья жертвуем Одину, а Фрей и Тор требуют свою дань в конце зимы. Большей частью это жертвы животными, молоком и сыром. Только в последние годы боги не слышали нас.

– Может быть, ваши боги не очень сильны, или вы их разгневали? С неземными силами нельзя портить отношения. Посмотри, повсюду у нас храмы, где можно помолиться, и много богов чужеземных, они прибыли из покоренных стран. Они все обогащают нас, потому что приносят с собой свою божественную силу.

– О, да, богов много, я это видела. Однако я не умею им молиться, даже не знаю, как с ними обращаться.

– Может быть, тебе стоит помолиться Исиде? Она, кажется, похожа на твою богиню земли.

– Да, может быть, но что она мне принесет? Плодородие? – Пила громко рассмеялась. Ей нужна была богиня, которая даст ей крылья. Тогда можно было бы подняться в небо и улететь отсюда. Однако такой богини не было.


Тем временем они были в пути уже шесть дней. Валериус со дня на день становился все более недовольным. Эта поездка уже давным-давно могла бы завершиться. Он тосковал по отдыху. Только его сыновья находили это путешествие настоящим приключением и, сопровождаемые своим отцом и несколькими рабами, оживляли медленный марш экскурсиями по окрестностям.

Ромелия ничего не имела против медленного передвижения – у нее было много возможностей показать себя многочисленным проезжавшим как благородную даму. На Виа Аппиа хватало богатых образованных путешественников, выказывавших ей почтение.

– Последнюю ночь нашего путешествия нам следует переночевать в гостинице, – сказал Валериус.

– Ни в коем случае, – возразила Ромелия, – в такие лачуги я не войду.

– Будь разумной, мы больше не в провинции, дорогая. Квинтилиус сообщил мне о нескольких восстаниях осков.

– Наступит время, когда мы сделаем эту область римской провинцией. Зачем нам вымаливать у осков каждый кусочек земли? Для чего в Риме сидит сенат?

Валериус сердито замолчал. Нехорошо было уже то, что Ромелия постоянно настаивала на своем в хозяйственных делах, но вмешиваться в политику ей и вовсе не подобало.

Валериус не имел ничего против образованных женщин. Он гордился тем, что Ромелия умна и начитанна и умеет обращаться с цифрами. Это было важно для ведения огромного хозяйства в имении. Но ее самоуправство и не знающий удержу язык пятнали его репутацию.

– Мы расположимся в «Слоне», это хорошая гостиница, чистая и приличная. Одну ночь ты вполне выдержишь. Если бы ты не настояла на носилках, то мы бы поехали в экипаже, и тогда у нас было бы на три ночевки меньше.

Он выразился достаточно ясно, и теперь настала очередь Ромелии рассерженно замолчать.

Вечером они добрались до гостиницы «У красного слона», она располагалась в половине дня путь от Капуи. Нельзя было не заметить большую вывеску с красным слоном, висевшую над дверьми. Когда хозяин увидел, что роскошная процессия останавливается перед его гостиницей, он выбежал на улицу и кинулся с глубокими поклонами к Валериусу.

– Добро пожаловать, высокий господин, вступи в мое скромное жилище, которое, однако, сможет предложить тебе все, что придется по нраву твоему благородному вкусу. У нас есть хорошая еда, чистые комнаты, свежая вода, вино от самого бога Вулкана и, конечно же, девушки, египтянки и сирийки, и мальчики из Греции. Я могу выполнить любое твое желание, благородный господин.

Валериус движением руки заставил его замолчать.

– Постель для меня, моей жены и моих детей. Багаж также должен быть в доме. Все остальные останутся на улице.

– Как тебе будет угодно, высокий господин, – раболепно поклонился хозяин, и его жена заторопилась на кухню, чтобы приготовить кушанья.

Рабы позаботились о лошадях, а Валериус вместе с семьей зашел в гостиницу. Ромелия наблюдала за тем, как укладывают багаж. Друзилла проверила состояние спальни, предназначавшейся Ромелии.

– Именем Юпитера, она не подходит такой благородной даме, как супруга сенатора, – заворчала она. – Комната маленькая и совсем голая, в ней лишь кровать.

Хозяин с сожалением пожал плечами.

– Она ведь будет в ней только спать, ночью глаза закрыты, поэтому безразлично, как выглядят стены. Однако посмотри, постель мягкая и чистая.

Друзилла скривила губы. Ромелия взбесится. Она бы предпочла переночевать в палатке. И действительно, глаза у Ромелии зло сверкнули, когда она увидела кровать.

– Убрать ее отсюда, – приказала госпожа. – Рабы пусть принесут мою походную кровать. Она гораздо удобнее этого топчана, и я буду уверена, что в ней нет пи блох, ни тараканов.

Она вышла, чтобы вместе с семьей поужинать в гостинице. Она кивнула Пиле, чтобы та прислуживала, а Друзилла должна была оборудовать комнату на ночь.

Хозяйка выложила все, что только было на кухне, на длинный стол. Гости должны были сидеть на стульях с плетеными сиденьями, что Ромелия нашла страшно неудобным, однако она была поражена тем, что может предложить кухня в маленькой гостинице. Перед ней возвышались жареные колбасы, тушеная свинина, жаркое из телятины, улитки, птица, различные овощи, рыба, сирийские сливы, яблоки с Крита и красное, как рубин, вино в высоком кувшине. Для рабов подали соленую рыбу, свинину, пельмени, белый хлеб и оливковое масло. Они тоже получили вино, смешанное с водой. Так велел Валериус.

Хозяин велел играть музыкантам, и они приятно развлекли гостей во время обеда. Настроение у Валериуса заметно улучшилось. Он довольно откинулся на своем стуле и погладил себя по животу.

– Насытившийся становится довольным, а довольный – ленивым. – Он рассмеялся и зевнул, затем поднялся. Он кивнул нянькам, чтобы они позаботились о его сыновьях и дочерях – от усталости уже слипались глаза, но мальчики все равно сопротивлялись.

– Отец, я хочу и эту ночь спать на улице, – воскликнул Титус.

– Сегодня нет, герой, – проворчал Валериус. – Сегодня ночью мы все останемся под этой крышей, а следующей ночью мы будем уже в нашем поместье, там у тебя снова начнутся приключения, я обещаю тебе катание на лодке по морскому заливу и ловлю рыбы.

Он похлопал своего младшего сына по плечу и гордо посмотрел ему вслед, пока тот по лестнице поднимался в свою комнату.

На улице послышался шум. Ромелия сердито сдвинула брови.

– Не беспокойтесь, благородная госпожа, – успокоил ее хозяин. – Это лишь гладиаторы. Они раскинулись лагерем в оливковой роще. Они возвращаются назад в Капую.

– Имеются в виду те, которые из них остались в живых, – пошутила она и снова протянула руку к богато накрытому столу.

У Пилы, которая стояла у стены, чтобы прислуживать при надобности госпоже, замерло дыхание. Если гладиаторы возвращаются в Капую, то с ними должен быть и Клаудиус.

Девушка искала возможность покинуть гостиницу. Под предлогом, что ей нужно в уборную, она выскользнула из дома.

Смеркалось, и гладиаторы уже разбили свой немудреный лагерь. Хозяин вынес им еду, и они сидели вокруг костра, разговаривали и ели. Пила подняла маленький камешек и, прицелившись, бросила его в Клаудиуса. Он невольно поднял глаза. Когда он увидел Пилу, та жестом дала ему понять, чтобы он действовал незаметно, и он понимающе кивнул. Медленно поднявшись, будто собирается прилечь после обеда, он сказал несколько слов Лентулусу и удалился.

Под старым развесистым деревом они упали в объятия друг друга.

– Пила, это чудо, что ты здесь. Я думал, что никогда больше тебя не увижу.

– Я тоже не надеялась на это. Валериус едет в Помпеи, там у него летняя резиденция. Мы в дороге уже пять дней и продвигаемся медленно, потому что Ромелия тащит с собой все хозяйство.

– А мы скачем назад, в Капую, следующие бои будут в Помпеях. Может быть, Валериус посетит их и я смогу снова тебя увидеть.

Пила опустила глаза. Мысль об играх заставила ее содрогнуться от ужаса. Нет, никогда снова она не посетит игры, даже если Валериус велит выпороть ее плетью.

– Мы не увидимся снова, Клаудиус.

Он растерянно посмотрел на нее.

– Ты меня не терпишь? Я тебе совсем не нравлюсь?

Пила взяла его руку и погладила ее. Руки у него были сильные.

– Да нет же, ты мне нравишься. Нет, причина в другом, я не желаю твоего тела или твоей красоты, я желаю того, о чем не знаю точно, есть ли оно у тебя.

– О, если ты имеешь в виду деньги, то они у меня есть. К сожалению, не так много, чтобы выкупить тебя…

– Нет, нет, я не это имею в виду. Я вижу, ты меня не понимаешь. Для меня это уже ответ. Я должна снова вернуться в дом, иначе мое долгое отсутствие бросится в глаза.

Клаудиус крепко держал ее.

– Не уходи, Пила, время нашего расставания еще не настало, я чувствую это.

– Так не получится, Клаудиус. Я должна спать перед комнатой Ромелии.

– Тогда приходи ночью, когда все спят. Выскользни в полночь, мы встретимся у этого старого дерева.

Он притянул ее к себе и нашел ее губы. На этот раз Пила позволила ему поцеловать себя. Как будто горячее вино разлилось по ее телу. Однако это было опасно, слишком опасно.

– Я попытаюсь, – ответила девушка уклончиво.

Он разжал объятия, и Пила заторопилась в гостиницу, пред око хозяйки.

Задумчиво Клаудиус посмотрел ей вслед – любимая говорила загадками. Ее оракулы были темными и таинственными, как леса ее германской родины. Она была красивой, эта светловолосая девушка, от одного ее вида у него кружилась голова, но было и нечто другое, привлекавшее Клаудиуса, чему он не находил названия, чего не испытывал никогда раньше. Женщины лежали у его ног, он мог завоевать любую, какую хотел. Но так же быстро терял интерес к ним. Среди них были красивые девушки, достойные того, чтобы провести с ними более, чем одну ночь. Однако ни одной не удалось затронуть его сердце.

Клаудиус замер. Его сердце! Конечно, в этом смысл ее странных слов. Другие женщины хотели его прекрасное жесткое тело гладиатора, мускулистое, испытанное в боях, его не знавшие усталости чресла, его мужественность. Пиле нужны его сердце, его душа, его чувства! Клаудиус подавленно прислонился к корявому стволу старого дерева. Странная слабость охватила его ноги, вот то, о чем предупреждали мудрые поэты и мыслители, вот то, о чем Лентулус говорил, что это страшнее смерти. Любовь!..

Едва волоча ноги и опустив плечи, Клаудиус вернулся к костру и присел несколько в стороне. Задумчиво он ковырялся палкой в земле, начертал слово «Пила».

– Эй, Клаудиус, ты случайно не заболел? Ты выглядишь совсем плохо, – забеспокоился Лентулус.

– Нет, ничего, – ответил Клаудиус. – Наверное, устал за последние дни.

Лентулус ухмыльнулся. Он с удовольствием подумал о празднествах у Валериуса, которыми насладился в полную меру. Не часто бывало, чтобы гладиаторы, даже если они были и знамениты, приглашались на подобные празднества, особенно если их устраивал сенатор.

– Снова такого долго не повторится, – сказал Лентулус с легким огорчением.

Клаудиус приготовил себе постель и улегся на нее. Спать он, однако, не мог, совсем наоборот, сна у него не было ни в одном глазу: он чувствовал, что нечто в его жизни изменилось, причем кардинально. Он не знал только, хорошо ли это.


Пила подождала, пока все заснули. Она приготовила себе постель вместе с Друзиллой перед комнатой госпожи. Гостиница была маленькой и не очень комфортабельной, но зато чистой. Так как Валериус настоял на том, чтобы весь багаж расположили под крышей, стало совсем тесно. Рабы должны были спать на улице. Впервые Пила пожелала спать с другими рабами, хотя под открытым небом ночевать было не так удобно. Однако Ромелия приказала им спать на двух матрасах перед своей комнатой.

Друзилла сразу же испуганно пробудилась, как только Пила поднялась.

– Что случилось? – прошептала она.

– Ничего, мне нужно в уборную.

– Снова так быстро?

– Гм, думаю, что оливковое масло было слишком прогорклым.

– Я этого не заметила.

– Спи. У меня болит живот…

У Пилы действительно болел живот, когда она тихо скользила в темноте. Он болел от страха и давящего чувства, что это, возможно, ее последняя встреча с Клаудиусом.

Она осторожно продвигалась вперед, пока добралась до старого дерева. Прижавшись к стволу так, чтобы даже случайный взгляд не смог обнаружить ее в темноте, она стала ждать, затаив дыхание.

Внезапно чья-то рука схватила ее, и она испуганно вздрогнула.

– Тсс!

Клаудиус притянул ее к себе.

– О, Клаудиус, нам нельзя делать то, что мы сейчас делаем. Я боюсь, что если Ромелия узнает об этом, то пощады мне не будет.

– Она ничего не заметит. Я хотел бы еще раз сжать тебя в своих объятиях и еще раз поцеловать твои губы. О, Пила, я тосковал по тебе.

Она осторожно выскользнула из его объятий.

– Ты можешь иметь столько девушек, сколько захочешь, и даже богатые патрицианки дарят тебе свою милость. Почему ты подвергаешь себя опасности из-за рабыни?

– Ты еще спрашиваешь? Пила, я думал о твоих словах. Сначала я их и в самом деле не понял.

Он опустил глаза, жаль, что этого Пила все равно не могла увидеть в темноте.

– Ты потребовала от меня того, чего не требовала от меня еще ни одна женщина. Я… я должен был сначала переварить эту мысль. Для меня ново выказывать свои чувства.

– Ты уже выказал свои чувства. Вспомни празднество, когда для тебя было бы легче легкого овладеть мной. Так наверняка поступил бы Валериус, но ты этого не сделал. Ты даже подверг себя опасности, обратившись к нему с вызовом. Почему ты это сделал?

– Я сам не знаю. Я… я, ах, Пила, у меня в голове все смешалось.

– Неужели это действительно так плохо – выражать свои чувства?

– Для меня – да. Мне нельзя иметь никаких чувств. С тех пор, как я помню себя, мне внушали, что я должен быть суровым и мужественным, безжалостным и презирающим смерть. И боги видят, я такой и есть, иначе я не был бы одним из лучших гладиаторов в Риме.

– Да, ты такой и есть. А все же ты уже отклонился в сторону, пощадил меня, не стал принуждать меня спать с тобой. Почему?

– Я хотел бы, если бы ты сама была согласна. Ты должна сделать это добровольно, – ответил он.

– Добровольно это делают, если любят. Все остальное – ложь.

– Ты меня любишь?

Пила не ответила. Она не знала, ей самой было не ясно, что она испытывает к Клаудиусу. Когда он находился вдали, она с нежностью и заботой вспоминала о нем, когда он был близко, она боялась совершить какую-либо глупость. Ей хотелось броситься в его объятия и забыть весь мир вокруг себя. Но какой-то внутренний голос предостерегал ее и велел избегать его, быть от него как можно дальше. Какое будущее могло быть у их любви?

– Итак, нет. – Голос Клаудиуса был полон горечи.

Пила схватила его за руки. Прикосновение заставило ее пошатнуться, так что Клаудиус должен был ее поддержать.

– Я думаю, любви требуется время, чтобы созреть. Она не приходит за одну ночь.

– Лентулус говорит, что любовь хуже чумы, она смущает дух, заставляет сердце биться, и мы из-за нее совершаем такое, чего в здравом уме никогда не сделали бы.

Пила подумала о своем заклинании во время его поединка на арене. Никогда в жизни она не попросила бы помощи богов и духов для римлянина, особенно против своего соотечественника. Тем не менее она это сделала.

– Лентулус прав. Я тоже совершила такую глупость.

– Пила! – Он взволнованно положил ее руки себе на грудь. – Пила, это значит, что ты меня…

– Это значит только, что я совершила глупость. Я полагаю, что будет лучше для нас обоих, если мы сейчас расстанемся.

– Нет, Пила, нет! Тсс, кто-то идет.

Он заключил Пилу в объятия и прижал к стволу дерева. Своим телом он защищал ее от всех любопытных взглядов. Кто-то, сонно сопя, прошел мимо них к уборной. Внезапно он почувствовал гордость и счастье, представил себе, что защищает Пилу от бед в этом мире, что он ее крепость, ее страж, обеспечивает ей безопасность. Он хотел быть для нее тем, кем является муж для своей жены. Его дыхание коснулось ее волос, и он прижал свое лицо к ним. Проклятая судьба, почему она так безжалостна! Она никогда не сможет стать его женой, она рабыня, а он жалкий гладиатор, подобный рабу. Клаудиус почувствовал, как руки Пилы скользнули по его бедрам. Он ощутил ее несравненно гибкое тело, с мягкими формами – такими нежными, как все ее существо. Он тихо застонал.

– Я хотел бы никогда не отпускать тебя снова, – выдохнул он.

– Я тоже не хотела бы расставаться с тобой, но я не вижу будущего для нашей любви.

– Но мы живем здесь и сейчас. Важно, что мы любим друг друга.

Клаудиус крепче прижал девушку к себе.

– Если бы только это, но плохие знаки бросают тень на нашу любовь.

– Откуда ты знаешь? Разве ты можешь видеть будущее?

– О нет, и я даже не знаю, хорошо ли это – предвидеть будущее. Некоторые мудрые женщины из моего народа умеют это, но для этого им требуются жертвы. Нет, Клаудиус, я видела кое-что, и я думаю, что это может повредить тебе. Ромелия вызывала к себе Лентулуса.

– Лентулуса! Он об этом не сказал мне ни словечка. Пила кивнула.

– А зачем? Поэтому-то я и думаю, что Ромелия замыслила что-то плохое против тебя. Я только не знаю, что именно. Она уговаривала Лентулуса, казалось, он не был согласен с тем, чего Ромелия хотела или требовала. Потом она дала ему денег, много денег. Он внезапно кивнул, взял деньги и быстро покинул виллу.

Клаудиус задумался.

– Это и в самом деле странно. Прежде всего то, что Лентулус не сказал мне ни словечка. Если бы дело шло о каком-то заказе, то он бы давно меня посвятил во все подробности. Однако что же Ромелия может иметь против меня? Я ее едва знаю.

– Я тоже этого не могу понять, но я знаю Ромелию, она безжалостна и жестока. Пожалуйста, Клаудиус, поберегись.

Он нашел ее губы.

– Ты боишься за меня?

– Да, – прошептала она, – никто не сможет тебе помочь, она ведь жена Валериуса.

Потом она закрыла глаза и отдалась его поцелуям, в которых было столько страсти и нежности, что девушка готова была расплакаться.

Клаудиус обнимал Пилу и с удивлением заметил, что руки у него дрожат.

Глава 8

Диодорос

В последний день путешествия поезд Валериуса оставил Виа Аппиа близ Капуи и отправился более узкой дорогой, которая вела к Тирренскому морю. Уже издалека они увидели гигантскую гору, которая, казалось, охраняла бухту. Дорога вела вниз, к морю, и в ее конце располагался маленький город Неаполис. Это было старое поселение греков, издавна живших в этой местности. Однако путешествие еще не окончилось, хотя вокруг, вдоль склонов горы, располагались чудесные виллы.

Пыхтя, Друзилла показала на другую сторону морской бухты.

– Мы должны добраться туда, – жалобно проговорила она. Для нее путешествие превратилось в пытку.

Пила смотрела на море. Оно расстилалось перед ними, тихое, голубое, как небо, красивое, по нему скользили маленькие лодки рыбаков, галеры и торговые суда, идущие в Александрию. Многие из рабов, выполнявших работу на полях, были темнокожими. Африка совсем не далеко.

Для Пилы море имело еще и другое значение. Однажды она тоже жила вблизи моря, но оно было совсем другим – темным, бурным, холодным и зловещим. Она слабо припоминала, как маленькой девочкой играла со своими братьями на песке, искала ракушки и находила маленькие странные кусочки дерева. Мать предостерегала ее и в конце концов запретила ей играть у самого берега, потому что иначе злой дух воды может схватить ее и утащить за собой на страшную глубину. С тех пор она боялась воды. Девушка никогда не плавала по морю или по реке и ни в коем случае не купалась в море.

Путешествие продолжилось от старого греческого поселения Неаполис к маленькому местечку Геркуланум. Повсюду располагалась летние дома богатых римлян, которым понравилась эта прекрасная местность. Плодородная почва была покрыта виноградниками и фруктовыми деревьями.

Пила робко посмотрела на зловещую гору. Ей бросились в глаза маленькие храмы, стоявшие вдоль всей дороги.

– Это Везувий, – объяснила Друзилла, – в нем живет бог, который часто гневается. Тогда земля дрожит и из горы идет дым. Поэтому ему приносят жертвы чаще, чем всем остальным богам. А когда он милостив, то позволяет выращивать виноград для вина, лучше которого нет на всем свете.

– Бог, который живет в горе? – спросила Пила недоверчиво. То, что на земле обитают духи, ей было известно, но чтобы настоящий бог?..

Друзилла с усердием кивнула и забыла на мгновение про свои израненные ноги.

– Он называется Вулкан и обладает ядовитым дыханием, тот, кто подходит к нему близко, умирает ужасной смертью. Однажды погибло целое стадо овец, лакомившееся травой на его склонах.

– А почему люди живут здесь, вблизи этого ужасного бога?

– Потому что бог, когда его умилостивят, делает много хорошего. Посмотри на плодородные поля, это его работа. Почва, которую ты видишь здесь, он изверг в своем гневе из горы. Она дает большие урожаи. Здесь чудесная жизнь, а если он сердится, тогда все бегут в храмы и приносят ему жертвы, чтобы он успокоился. Каждый год двадцать третьего августа здесь устраивают праздник в честь огненного бога. Он очень красивый, ты его еще увидишь.

Город Геркуланум лежал у самого подножия горы. Люди занимались своими повседневными делами. Возникла толкучка, многие вышли поглазеть на длинную процессию, и Ромелия снова откинула свои занавески. Она глубоко дышала. Тут, в этом прекрасном южном климате, она снова почерпнет энергию. Здесь царила атмосфера чувственности и жизнерадостности.

– Ну как, сыновья, не поехать ли нам вперед и не сообщить ли о нашем прибытии в имение?

Валериус выпрямился на своей лошади. Они уже проехали Геркуланум и находились на Виа Попилиа, которая вела к Помпеям.

– О да! Мы поскачем наперегонки! – воскликнул Титус, и Валериус движением руки успокоил няньку.

– Он уже большой мальчик, он сможет, – разрешил отец.

Северус также натянул поводья своей лошади и вопросительно посмотрел на отца. Валериус кивнул, и три всадника помчались галопом прочь.

Остальные тоже оставили Виа Попилиа и теперь отправились маршем по склону горы. Тут располагались чудесные имения с большими виллами посреди пышной зелени, к одной из этих роскошных вилл они и направлялись.

Ромелия удивленно приподнялась в своих носилках. Вытянутой рукой она указала на белую виллу, которая еще не была полностью достроена.

– У нас новый сосед, – воскликнула она. Было не ясно, то ли она рада этому, то ли из-за этого сердится.

Роскошная вилла, казалось, принадлежала богатому владельцу. По архитектуре она была, несомненно, греческой.

В обширном дворе сельской виллы Валериуса процессия, наконец, остановилась и Ромелия спустилась на землю. Ноги у нее затекли, однако глаза блестели. Она громким голосом велела рабам занести багаж в дом.

С виллы выбежали другие рабы, которые под надзором управляющего жили весь год в имении и поддерживали порядок в доме и в парке.

Позади здания простирались обширные виноградники, принадлежащие Валериусу.

Пила огляделась. В отличие от римских вилл, окруженных темными высокими пиниями, это имение излучало радостный свет и простор. Окрашенная в белое стена обозначала границы имения, но не мешала обозревать простор. Отсюда открывался чудесный вид на море.

В хорошем настроении Валериус вышел из дома и огляделся. Оба мальчика уже носились по парку, и обе девочки больше не держались за руки своих нянек. Рабы расставляли на вилле мебель. Вьючные ослы, мулы, лошади были уже освобождены от поклажи и отправлены пастись на луга, лежащие вне парка.

Пила с удивлением оглядывала виллу, которая ничем не уступала городской вилле в Риме. Благодаря пышной зелени и большому количеству цветов она выглядела даже роскошнее, чем римская. Цветные мозаики на мифологические сюжеты украшали стены. Перед домом располагалась терраса, и от виллы через весь парк шла дорожка, а по обеим ее сторонам протянулись мраморные колонны. Скульптуры из мрамора украшали парк, перемежаясь с зарослями цветущих и благоухающих растений, кустарников и деревьев.

– Ты заметил, что у нас новый сосед? – обратилась Ромелия к Валериусу.

– Конечно, я увидел виллу. Похоже, что это грек. Завтра утром мы пошлем рабов, которые передадут от нас привет. Может быть, мы пригласим новых соседей к себе.

– А ты не хочешь сначала выяснить, что это за люди, может быть, они не подходят нам по своему общественному положению.

– Тот, кто может построить такую виллу, подходит нам по общественному положению, дорогая.

– Но вилла выглядит как греческая, – возразила Ромелия.

– Что ты имеешь против греков? Хотя они сейчас подчиняются Риму и являются римской провинцией, я уважаю их культуру и их образ жизни.

Ромелия глубоко вздохнула и присела на террасе, чтобы полюбоваться закатом солнца. Далеко впереди загорелись красным светом в лучах солнца острова Энариа и Капреа. Это было ни с чем не сравнимое зрелище. Пила, стоявшая наготове рядом с Друзиллой, не могла не поддаться очарованию заката над южным морем. На одно мгновение она забыла печаль в своем сердце, печаль из-за окончательной разлуки с Клаудиусом.

На следующий день Ромелия послала делегацию из нескольких рабов к новым соседям. Они взяли с собой корзины, полные вина, фруктов, оливок и цветов, чтобы передать привет от Валериуса и Ромелии. Ромелия своим четким почерком написала письмо, в котором она вежливо представилась. Именно Друзилла должна была отправиться с этой делегаций, хотя она едва еще могла ходить, в то время как для Пилы Ромелия присмотрела другое занятие. Она отправила Пилу с Аурусом, надзирателем на кухне, на рыбный рынок в Помпеи, чтобы купить у рыбаков свежий ночной улов.

Помпеи были, в отличие от Рима, лишь маленьким городом, но жизнь в нем бурлила. Дома, редко имевшие более двух этажей, были большей частью выложены из кирпича, а фасады покрашены в белый или красный цвет. Рабы в своих простых сандалиях сновали по мощеным переулкам, и время от времени из окон на улицу выливались помои и нечистоты. Прохожие должны были быть настороже, чтобы не попасть под такой неприятный душ. Из домов слышался детский крик, звон посуды, кто-то орал на своих рабов, пахло луком, чесноком, оливковым маслом и знаменитым острым рыбным соусом, которым заправлялись многие кушанья. На каждом углу толкались мелкие торговцы, купцы предлагали свои товары, громко расхваливая их, нищие, воры, бродяги и проститутки занимались своим ремеслом. Вокруг спорили, пели, шумели, куда-то передвигались. В узких переулках сталкивались люди, ослы, лошади, быки, уличные собаки. Тяжело нагруженные телеги мешали продвижению вперед. Над головами на веревках, протянутых между домами, колыхалось белье, обвеваемое ветром с моря. Они добрались до форума, на котором помещались курия, рынок, термы, храм Юпитеру, храм Аполлону, базилика и трибуналии. Несколько к югу располагался амфитеатр, Одеум, храм Венеры. Хотя городок Помпеи был маленьким, Пила удивлялась, как много здесь лавок ремесленников, гостиниц, закусочных и магазинов. На форуме раскинулся городской рынок. В передних рядах стояли рыбаки со свежим уловом, дальше – крестьяне из окрестностей с фруктами, овощами, птицей и свежим мясом.

Аурус купил приглянувшиеся продукты, даже не проверяя предварительно их качества. Дополнительно к Пиле и нескольким рабам из дома, которые его сопровождали, он нанял на рынке носильщиков, которые должны были отнести его покупки в имение. Там их уже встречала взволнованная Ромелия.

– Ты достаточно всего закупил, Аурус? Мы ожидаем на ужин нашего нового соседа. Ужин должен быть роскошным, мы хотим показать себя с самой лучшей стороны.

– Конечно, госпожа, все самое свежее с рынка.

Он распростер руки, чтобы представить всю ту прелесть, которую предлагал рынок в Помпеях.

Вместо спокойной сельской идиллии явилась лихорадочная подготовка к пиршеству. Однако к вечеру все было готово и на террасе накрыли длинный стол. Гость прислал своих рабов, чтобы сообщить заранее о своем приходе. Большинство из них были египтянами с темной кожей, в белых одеждах. Они также принесли корзины, полные цветов, вина и фруктов – в качестве подарков. Потом появился сам гость. Он прибыл бегом, сопровождаемый несколькими спортивными, хорошо оттренированными молодыми рабами. Валериус удивился, когда увидел высокого мужчину с атлетической фигурой, который был одет в воздушный хитон из светлого льна, поверх хитона была надета хламида оливкового цвета, короткая накидка из тонкой шерсти, спадавшая роскошными складками с его плеч.

Валериус вышел навстречу гостю и приветствовал его у двери атриума.

– Приветствую тебя, сосед, в моем скромном доме. Я Валериус Северус Аттикус, сенатор в Риме.

Гость приподнял свой подбородок, украшенный роскошной ухоженной бородой. Он милостиво кивнул и ожидал, пока Валериус окончит свою речь.

– Я благодарю тебя за приглашение, уважаемый сенатор Валериус Северус Аттикус. Я рад познакомиться с тобой. Я Диодорос, философ и ученый из Кос. Мы всего лишь несколько недель живем на нашей вилле, где, к сожалению, закончены еще не все работы. Климат и близость к Риму побудили меня поселиться здесь.

Я надеюсь завязать знакомство с философами и поэтами со всего мира. Ничто так не обогащает духовную жизнь, как глубокомысленная беседа.

– О, как радуют меня эти слова, уважаемый Диодорос. Я тоже имею склонность к поэзии и философским наукам. Каким приятным будет наше общение! Войди и вкуси плодов, которые предлагает эта страна.

Приглашающим жестом Валериус указал гостю на виллу. В атриуме стояла Ромелия, она выглядела тихой и скромной и была закутана в благопристойную длинную столу. На волосы и плечи у нее был накинут платок, подобный покрывалу. Конечно, Ромелия не добровольно выказывала себя столь сдержанной, но так вести себя велел ей Валериус.

Она любезно приветствовала гостя. Диодорос, казалось, был немного удивлен тем, что супруга Валериуса приветствовала гостя своего мужа и еще присоединилась к ним, когда они пошли через атриум к террасе, где был накрыт стол.

После того как мужчины удобно устроились каждый на своем ложе, Ромелия также улеглась на триклиний и кивком подозвала рабов.

Пила наливала вино. Если Валериус думал, что гость будет бросать удивленные взгляды на Пилу, одетую в короткую голубую, как море, тунику, он основательно ошибался. Вообще казалось, Диодорос никого не воспринимал, кроме Валериуса.

После того как они выпили вино, хорошо поели и остроумно поговорили о многих вещах, Ромелия потеряла терпение.

– Уважаемый Диодорос, – обратилась она к греку, – как мне сообщили мои рабы, у тебя очень приятная супруга приблизительно моего возраста, почему ты не взял ее с собой?

Диодорос посмотрел на нее так, будто только сейчас заметил ее. Во взгляде его сквозило удивление.

– Конечно, у меня есть супруга. Ее зовут Атенаис, однако что ей здесь делать? Место женщины в доме, а не за праздничным столом. Самой большой славой пользуется та женщина, которую мужчины и не хвалят, и не порицают, а вообще о ней не говорят.

У Ромелии от удивления округлились глаза, в то время как Валериус поспешно прикрыл рот рукой, чтобы скрыть ухмылку. Она капризно опустила нижнюю губу.

– Ты хочешь меня обидеть, уважаемый Диодорос. Наряду с моим мужем я тоже принимаю гостей, и я, конечно, заинтересована в том, чтобы с супругой нашего соседа меня связывали дружеские узы. Как мне это удастся, если ты будешь держать ее вдали от меня? Ни в коем случае ни один посторонний мужчина не бросит на нее взгляда, если ты этого не пожелаешь. В моих личных покоях она будет защищена от всех чужих взглядов.

Диодорос самодовольно погладил свою ухоженную бороду.

– Возможно, римлянке немного странно слышать, что греческие женщины не принимают участия в общественной жизни, а посвящают себя браку и семье, что и является приличным. Женщины склонны к жадности, бесстыдству, продажности, они без меры любят наряды, они надоедливы, высокомерны, желчны, обманчивы, бессердечны, хитры, непостоянны, неверны, агрессивны, бессовестны, они возбуждают ревность, соблазняют мужчин на необдуманные действия, отодвигают доказательства своей милости…

– Хм! – Валериусу не хватало воздуха.

Ромелия при этих словах выпрямилась на своем ложе.

– Ты хочешь этим сказать, что твоя супруга…

Валериус приложил усилие, чтобы взять себя в руки.

– О, о чем ты думаешь? Моя Атенаис – милое дитя, робкое и воспитанное, потому что я постоянно слежу за ней, только поэтому я могу ее защитить от бед, которые являются уделом других женщин.

– Ну, чтобы не задеть тебя, уважаемый Диодорос, позволь сказать тебе, что благовоспитанности твоей супруги, конечно, не повредит, если она поболтает с моей супругой о вещах, которые мы хвалим в женщинах, таких, как шитье, ткачество, прядение, ведение домашнего хозяйства, воспитание детей…

– Я не хотел бы обидеть того, у кого нахожусь в гостях, хотя я и не вижу смысла в том, чтобы Атенаис попросту тратила свое время. Но пусть будет так, она может прийти и отправиться в женские покои. Пошли одну из своих рабынь к ней, но я должен передать ей записку для Атенаис.

– Записку?

– Конечно. Иначе она не придет. Она не послушается слов рабыни. Только от меня, своего супруга, она может принимать указания.

У Ромелии округлились глаза. Ну и тиран этот Диодорос! А Валериус еще высокого мнения о культуре греков. Она послала Пилу с поручением к Атенаис, чтобы передать ей записку и потом привести ее к Ромелии.

Пила быстро побежала к вилле грека. Она не слышала странной беседы и поняла лишь, что Диодорос обращается со своей женой, как с заключенной.

Добраться до Атенаис оказалось непросто. После того как она поговорила с несколькими привратниками, которые провожали ее от одной двери к другой, она, наконец, оказалась перед женским покоем в верхнем этаже. Перед дверью стояла маленькая темнокожая рабыня, которая пронзительно, сдвинув брови, смотрела на нее своими черными глазами. Она была на две головы ниже Пилы, и Пиле было бы легко протянуть руку и поднять ее в воздух. Охотнее всего она бы так и сделала, но рабыня грубо спросила ее, кого она здесь ищет.

Пила постаралась объяснить ей, что Атенаис приглашена, и она сама пришла для того, чтобы проводить ее. Рабыня только покачала головой. Наконец она взяла у Пилы письмо и исчезла с ним за дверью. Пила прождала целую вечность, пока дверь открылась. Появилась красивая молодая женщина и посмотрела на Пилу со смесью любопытства и испуга.

– Я слушаюсь зова моего супруга, – проговорила она тихо и натянула себе на голову капюшон своего одеяния. Она мелкими шагами шла за Пилой, за ней следовала маленькая рабыня.

Пила сразу же проводила ее в покои Ромелии, где Друзилла накрыла маленький стол с мясом, фруктами и вином. Ромелия приветствовала ее, и на этот раз она не проявила никакого высокомерия. С сочувствием она смотрела на красивую молодую жену странного грека.

Обе женщины легли у стола, в то время как Пила и черная рабыня обслуживали их. То, как две такие разные рабыни застыли в одинаковых позах около дверей, представляло любопытное зрелище, и Ромелия расхохоталась.

– Скажи-ка, Атенаис, а не обменяться ли нам нашими рабынями? Я думаю, твоей потребуется только половина еды, которая требуется для моей рабыни.

Атенаис теперь тоже засмеялась. Лед, казалось, тронулся.

– Как и многие из моих рабов, Акме из Египта, может быть, жаркое солнце там немного подсушило ее.

Ромелию позабавило остроумное замечание, и она предположила, что за скромным фасадом этого полуребенка скрывается огненная страсть. Но, конечно же, не для ее супруга-мракобеса. Ромелия не была бы Ромелией, если бы она не пожелала помочь бедной Атенаис пуститься во фривольные приключения.

Ромелия отправила ее домой в своих носилках в сопровождении нескольких рабов. Это понравилось Диодоросу, и он пообещал Ромелии позволить Атенаис чаще навещать ее.


– Что ты скажешь о нашем новом соседе? – спросил Валериус, когда они теплой ночью сидели на террасе, глядя вниз, на блестящее море, и пили вино.

– Придурок, – ответила Ромелия с пренебрежением. – Зачем ему жена, если он держит ее как рабыню, он мог бы с таким же успехом завести себе настоящую рабыню. Эти греки настолько одухотворены, что до них уже не доходит реальность. Только представь себе, у них нет детей. Держу пари, что этот Диодорос даже не знает, для чего у него болтается кое-что между ногами.

– Ромелия, – с укоризной сказал Валериус.

– А тебе это лучше известно? – спросила она задорно.

Валериус задумчиво потер подбородок.

– Он мне рассказал, что ему нравятся мальчики. Он пожаловался, что на спортивных площадках Помпеи слишком мало мальчиков спортивного вида, милость которых он хотел бы приобрести.

– Вот это да! Фу, для чего же у него такая красивая жена? Говорю тебе, что, бегая за мальчиками и придавая столь большое значение их воспитанию, они разучились продолжать свой род. Однажды больше не окажется ни одного грека, потому что они слишком глупы, чтобы продолжить себя.

Валериус поднялся.

– Он очень умный человек, я прочитал ему несколько стихотворений, которые я сам написал, и он хвалил их, не закрывая рта.

– Может быть, может быть. Но зачем ему умная голова, если у него ничего нет в чреслах?

– Дорогая Ромелия, чтобы у тебя и дальше не было такого плохого мнения о мужчинах, не посетишь ли ты меня сегодня ночью в моей спальне?

Ромелия глубоко вздохнула.

– Я не думаю, что это хорошая идея. После рождения Ливии мне с большим трудом удалось восстановить мою фигуру. Ты не думаешь, что четверых детей хватит?

Огорченный Валериус замолчал. Как говорил Диодорос, женщины склонны к дерзости и строптивости. В чем-то он был прав.


Диодорос вытер пот со лба и огляделся. Бег его напряг, но за сегодня он уже в четвертый раз обежал стадион, из них один раз со щитом. Как и все спортсмены, он был нагим, только спортивный инвентарь в руках. Он охотно приходил сюда, чтобы тренировать себя в классических олимпийских дисциплинах. Хотя философ никогда не принимал участия в соревнованиях, он придавал большое значение занятиям спортом, потому что спорт поддерживал его тело согласно старым греческим идеалам, делая его стройным, мускулистым, эстетически гармоничным.

Арена для метания дисков была свободна, и он подошел за инвентарем. На скамье лежали различные диски, некоторые из камня, другие из металла. Диодорос старательно проверил их, прежде чем выбрать металлический. Он взвесил его в руке и приготовился к метанию. Приняв правильное положение тела, он сделал разворот, стараясь повернуться так, чтобы в момент броска не переступить отметку на площадке. Диск взметнулся, вращаясь, в безоблачное голубое небо. Полетел далеко. Один из рабов, сопровождавших Диодороса, примечал, куда.

Диодорос остался очень доволен собой и огляделся вокруг. В некотором отдалении тренировались группы мальчиков, распределенных по возрасту. Пока Диодорос сидел на скамье и один из его рабов массировал его, грек глядел на мальчиков. Один из мальчиков, примерно тринадцати лет, явно выделялся – он был хорошо обучен, бежал быстрее, чем его ровесники, прыгал дальше и лучше всех бросал копье. Только при метании дисков можно было заметить некоторые неточности. Диодоросу бросилось в глаза в мальчике и еще кое-что. У мальчика пробивалась борода, и его чресла были покрыты нежным темным пушком. Он не был еще достаточно взрослым для ухаживаний Диодороса.

Диодорос подождал, пока мальчики закончат тренировку. Он приблизился к мальчику и заговорил с ним. Мальчик был робок, и нежная краска покрыла его щеки, когда Диодорос похвалил его спортивные навыки.

– Может быть, ты найдешь время, чтобы посмотреть, как я бросаю диск. Я убежден, что ты сможешь многому у меня научиться. Ты ведь греческий мальчик, не так ли?

Мальчик кивнул.

– Меня зовут Никандрос, благородный господин, я часто тренируюсь здесь и уже несколько раз видел тебя.

– Меня это радует, я охотно стану твоим учителем и воспитателем. Я богатый человек, и у тебя ни в чем не будет недостатка, я охотно представлюсь твоим родителям, если ты согласен.

С этими словами он достал туго набитый кошелек из-под своего хитона и протянул его мальчику.

Легкая улыбка пробежала по лицу Никандроса. И вот он снова стал серьезным.

– Для меня большая честь, что меня будет воспитывать такой достойный человек.

Диодорос довольно погладил себя по бороде.

– Одевайся, Никандрос. Я хотел бы с тобой немного погулять, а потом я приглашаю тебя на свою виллу.


Валериус осуществил свой план, приказав изваять тело Пилы в камне. Он посетил в Помпеях знаменитого скульптора в его мастерской. Мастер почувствовал себя чрезвычайно польщенным, получив заказ от такого влиятельного человека, как сенатор. Валериус пожелал иметь статую Венеры, но с телом и чертами лица Пилы. Скульптор и глазом не моргнул, когда увидел Пилу. Конечно, он сразу понял, что она рабыня. Однако он должен был признать, что она чрезвычайно красива, высокого роста, и фигура у нее чудесная. Он сделал набросок и показал его Валериусу. Тот кивнул, пожелал сделать некоторые исправления, после чего в целом остался доволен.

– Модель должна ежедневно приходить в мою мастерскую на два часа, чтобы я как можно точнее мог изваять ее, господин, – заметил мастер.

– Это мы устроим. Ты слышала, Пила? Ты будешь для него моделью до тех пор, пока статуя не будет готова. На это время Ромелия будет отпускать тебя, я с ней поговорю.

Они покинули мастерскую, и Пила поплелась позади Валериуса, который предполагал прогуляться по Помпеям. У лавки с украшениями Валериус остановился и оглядел выставленные на продажу товары. Затем он взял один из обручей для волос и приложил его к голове Пилы. Он покачал головой и взял другой обруч, украшенный зеленым нефритом. Тот был очень дорогим.

– Он лучше подходит к твоим волосам. Скульптор должен использовать его в работе. С ним тебя ни с кем не спутаешь.

Он улыбнулся и остался доволен всем миром и самим собой.

Оглянувшись, он увидел Диодороса, который шел в сопровождении мальчика мимо лавок с товарами. В руках у него был изящный кинжал, который он передал мальчику.

Валериус удивленно и радостно заторопился к Диодоросу.

– Дорогой сосед, я рад тебя видеть. Как мне кажется, ты тоже наслаждаешься этим чудесным днем, и я вижу, что не один.

Диодорос пригладил свою бороду типичным для него жестом.

– Это Никандрос, мой эроменос.

Валериус приподнял брови. Мальчик был красивым и очень юным. Ромелия явно была права. Ему, однако, и в голову не приходило осуждать из-за этого своего соседа. Приятно болтая, мужчины пошли между лавками, сопровождаемые Пилой и Никандросом.

Пила не подозревала, кто такой эроменос, но речь могла идти только о рабе. Мальчик молчал и скромно шагал за своим господином. Пила дружелюбно улыбнулась ему, однако Никандрос не ответил на ее улыбку, наоборот, казалось, ему было неприятно внимание Пилы.

Его неприветливость не обидела ее. Возможно, Диодорос плохо обращается с мальчиком, ведь он и свою собственную жену держит, как рабыню.


Атенаис теперь часто общалась с Ромелией. Они обычно сидели в женских покоях, вышивали и болтали о моде. Атенаис показала Ромелии прекрасное украшение, которым она владела. Чудом было, что Ромелия не лопнула от зависти. Она выказывала по-матерински дружескую привязанность к Атенаис, которую Пила не понимала.

Однажды Атенаис взяла руку Ромелии и наклонилась к ней.

– Ты – моя подруга, Ромелия, и я хотела бы тебе кое-что доверить. Я не знаю, что делать, может быть, ты посоветуешь мне. Как ты знаешь, мне до сих пор было отказано в счастье иметь собственных детей. При этом я не желаю ничего более страстно, чем подарить Диодоросу наследника. Однако это никак не получается. Я знаю, что здесь есть храм Исиды. Я хотела бы попросить богиню о помощи.

– Атенаис, не следует обращаться с мольбами к Исиде. Даже если твои египетские рабы принесли с собой эту богиню, ты должна держаться от нее подальше.

Атенаис почти умоляюще посмотрела на Ромелию.

– Но я знаю, что богиня обладает большой властью, я уже пыталась сделать все другое, но ничто не помогло. Я хотела бы обратиться с мольбой к Исиде и принести ей жертвы, но я не осмеливаюсь одна идти в храм, не проводишь ли ты меня?

Ромелия пожевала нижнюю губу.

– Как ты себе это представляешь? Ты заперта в своем доме. Как ты собираешься попасть в храм?

Атенаис беспомощно пожала плечами. Ромелия лихорадочно соображала.

– Придумала! – воскликнула она внезапно. – Разрешит ли тебе Диодорос переночевать у меня?

– Что? – Атенаис удивленно раскрыла глаза. – Зачем это?

– Как зачем? Из моего дома мы могли бы выйти переодетыми. Никто бы ничего не заметил. С нами пойдут моя и твоя рабыни, а они будут молчать.

– Я не знаю… – Атенаис с сомнением посмотрела на Ромелию. – Можно попробовать…

Ромелия отослала послание к Диодоросу, и после того, как Валериус также присоединился к ее просьбе, Диодорос дал свое согласие. Он был слишком занят Никандросом, чтобы подозревать, что за его спиной затевается что-то неположенное. То, что Валериус вмешался в женские дела, имело серьезную причину. Когда Ромелия услышала, что Пила будет моделью скульптору для статуи, предназначенной для самого Валериуса, она была вне себя. Так как ей требовалась помощь Валериуса, чтобы получить согласие у Диодороса, она согласилась с требованием своего супруга отказываться на несколько часов в день от услуг Пилы. Ромелия не собиралась больше спорить с Валериусом о Пиле. Конечно, она увидела новый обруч для волос на голове Пилы, это укололо гордыню госпожи, но она взяла себя в руки. Однажды Валериуса не окажется рядом, и тогда она отплатит рабыне за все. Пока Ромелия поддерживала мир, и Атенаис разрешили провести ночь в доме Валериуса.

Атенаис посвятила в свои дела рабыню Акме. Акме была поклонницей культа Исиды и была готова проводить свою госпожу к храму. Вечером они тайно приготовили жертвенные дары и уложили все в корзину.

Поздно ночью обе женщины выскользнули со своими рабынями в парк. К удивлению Пилы, Ромелия поспешила к крошечной калитке в стене, которая была едва заметна между деревьями и кустами. Через эту калитку они могли покинуть имение незамеченными. Храм Исиды находился в Помпеях непосредственно за амфитеатром. Они должны были почти целый час идти в темноте.

Храм, построенный из темной каменной лавы, был очень маленьким, старым и, должно быть, изначально посвящен какому-то другому божеству. Греки, поселившиеся в Кампании до римлян, почитали также похожую на Исиду богиню Деметру. Обе богини слились в их представлениях в одну, и эту богиню стали называть именем египетской богини Исиды, но по облику она была, безусловно, греческой богиней.

Пила во все глаза смотрела на своеобразную статую, возвышающуюся на цоколе, к которому вело несколько ступеней. Голову Исиды украшала огромная корона с рогами коровы и солнечным диском. На богине было тонкое, тесно прилегающее платье, подол которого Исида поднимала обеими руками так, что было видно ее лоно.

Обе женщины, склонившись, приблизились к алтарю и положили к его подножию цветы, зерно и вино. Одна из жриц, молча стоявшая до этого у стены, подошла к ним и обрызгала дары чистой водой перед тем, как предать их жертвенному огню. Послышалась своеобразная музыка, и обе женщины вместе с Акме начали, странно двигаясь, танцевать. Пила осталась молча стоять.

Богиню с поднятой юбкой окружала аура колдовства, и Пила боялась, как бы и ее не захватила магия ритуала.

Жрица протянула Атенаис сосуд, из которого та отпила. Вскоре после этого она одна продолжила свой танец под опьяняющую музыку, которая становилась все громче. Атенаис, казалось, впала в транс, она отрешенно раскачивалась в такт странной мелодии.

Ромелия отошла, Акме села на корточки рядом с Пилой и только смотрела. Пила толкнула Акме.

– Что это за странная богиня, которая поднимает юбку, и что здесь делает твоя госпожа?

Акме зло сверкнула на нее глазами.

– Ты язычница с севера, зачем вообще Ромелия взяла тебя с собой? Ты ничего не понимаешь в нашей вере, – прошипела она. – Исида – супруга Осириса[4] и охранительница матерей и жен. Она открывает тайны жизни и того света. Моя госпожа мечтает о ребенке и просит у нее помощи.

– Ага… – Пила замолчала и удивленно смотрела, как Атенаис впадает в экстаз, а затем, измученная, падает на ступеньки алтаря. Жрицы просто отнесли ее в сторону и подождали, пока она придет в себя. Акме оправила ее одежду, потом они отправились домой.

– Поможет ли одно обращение к богине, я сомневаюсь, – услышала Пила голос Ромелии в темноте. Атенаис была еще слаба, и Акме должна была поддерживать ее.

– Я надеюсь, что оно принесет пользу, потому что у меня было впечатление, что Осирис оплодотворил меня.

– Подождем, у меня во всяком случае есть совсем другое предложение, несколько более реалистичное… когда ты снова отдохнешь.


Утром Ромелия и Атенаис крепко спали, чтобы набраться сил после своей ночной вылазки. Их разбудил шум гонца, прибывшего из Рима. Не подозревая ничего хорошего, Валериус заторопился ему навстречу. Гонец передал сенатору свернутый папирус.

Валериус велел разбудить Ромелию.

– Я должен вернуться назад, в Рим. Созывают курию. В городе неспокойно.

Ромелия испугалась.

– Неспокойно? Нашему имуществу грозит опасность?

Валериус успокоил ее.

– Нет, не пугайся так, дорогая. Наша вилла охраняется, кроме того, пока еще не дошло до применения насилия. Требуется мое присутствие в Риме, чтобы принять необходимые меры. Для тебя будет безопаснее остаться здесь.

– Как ты поедешь? – полюбопытствовала Ромелия.

– Я поскачу верхом, тогда через три дня буду в Риме. В сопровождение я возьму только двух рабов.

Ромелия кивнула и вздохнула.

– Жаль, отдых был очень уж коротким.

– Не для тебя. У тебя еще остается общество Атенаис, и не очень зли бедного Диодороса. – Он мальчишески улыбнулся.

Ромелия выглядела подавленной. Однако когда Валериус простился с ней, она улыбнулась, велела позвать раба Целиуса. У госпожи было специальное поручение для него.

Пила стояла в атриуме и прощалась со своим господином.

– Ты останешься у Ромелии, – сказал он ей и пошел к уже оседланным лошадям.

Пила опустила голову. Валериус остановился и улыбнулся.

– Я вижу печаль во взоре моей светловолосой Венеры. Меня радует, что ты, наконец, немного приоткрыла свое сердце. Выше голову, Пила. Я хочу на прощание заглянуть в твои голубые глаза. Когда я вернусь, я надеюсь, что мастер уже закончит свою работу над Венерой из мрамора. Ежедневно ходи к нему, как я тебе приказал.

Он вскочил на лошадь и оглянулся, но Пилы уже не было видно.

– Вперед! – крикнул он, и всадники понеслись к воротам.

Едва только Валериус покинул имение, как Ромелию словно подменили.

Резким голосом она накричала на рабов, и особенно досталось Пиле. Если в присутствии своего супруга Ромелия держалась в стороне и не обращала внимания на рабыню, теперь она выплеснула на нее свою ярость.

– Теперь ты, маленькая шлюха, будешь снова плясать под мою музыку. Твой защитник далеко. Только боги знают, что он в тебе нашел.

Она презрительно оттолкнула стол, и фрукты, стоявшие на нем в серебряном блюде, рассыпались по комнате.

– Подними! – приказа она Пиле и покинула комнату.

После обеда Ромелия посетила свою соседку Атенаис. Пила должна была ее сопровождать. Ромелия использовала короткий путь через парк, которым также ходила и Атенаис. Таким образом они избегали открытых дорог и не нарушали запретов Диодороса. Диодорос, казалось, сейчас едва замечал присутствие Атенаис.

Ромелии это было на руку, потому что она проводила теперь много времени со своей новой подругой. Атенаис была счастлива переменить обстановку. Она прямо расцвела, глаза у нее блестели, и ее первоначальную робость как ветром сдуло.

Пила сидела на корточках в атриуме и ждала, пока Ромелия позовет ее. Однако Ромелия удалилась с Атенаис в женские покои, и даже Акме не было дозволено сопровождать их. Хозяйка должна была обсудить с Атенаис нечто важное.

Домашние рабы сновали взад и вперед, никто не обращал внимания на Пилу.

Потом стало тихо. Она поднялась и немного прогулялась вокруг. Эта вилла была совсем другой, не похожей на виллу Валериуса. Проще и скромнее. Тем не менее Диодорос, видимо, был богатым человеком. Пила видела дорогостоящие украшения Атенаис, которые та однажды показывала Ромелии.

Из отдаленной двери Пила услышала голос. Это был голос Диодороса. Она осторожно приблизилась к двери и заглянула через щелку. То, что она увидела, чуть не заставило ее задохнуться. Диодорос сидел на скамейке, перед ним стоял Никандрос с опущенной головой. Мальчик был полностью обнажен. Диодорос откинул свой хитон, и Пила могла видеть его возбужденный фаллос, пока он ощупывал мальчика между ногами.

Диодорос что-то бормотал, пока мальчик тяжело дышал, и лицо у него покраснело.

Пила вздрогнула и оперлась о стену. Именем всех богов, которым поклонялись в Риме, что делал этот мужчина? Пила услышала, как голос Диодороса стал громче, а затем Никандрос хрюкнул, как маленький поросенок. В ужасе Пила побежала назад, в атриум, и села на свою скамейку. Ей стало жаль мальчика, который явно страдал из-за этого ужасного мужчины, но чем она могла ему помочь? Она ведь сама была только рабыней.

Некоторое время ничего больше не было слышно. Очень осторожно девушка снова заглянула через щелку в двери. Диодорос, казалось, покинул комнату и ушел через перистиль. Только мальчик, одетый теперь в легкую тунику, сидел на скамье и смотрел перед собой.

Пила бесшумно приблизилась к нему. Она видела худую наклоненную спину, узкий затылок, спутанные волосы. Она нежно положила руку ему на плечо. Никандрос испуганно вскочил.

– Не бойся, – успокоила его Пила. – Я тебе ничего не сделаю. Что сделал тебе этот мужчина? Он избил тебя? У тебя болит? Я могу тебе помочь?

Никандрос посмотрел на нее сначала непонимающе, потом неохотно. Его темные брови приподнялись.

– Чего ты хочешь от меня, рабыня? – выдохнул он. – Какое тебе дело, что делает со мной Диодорос, он мой эрастес, и я очень горжусь этим. Не каждому удается стать эроменосом такого образованного и богатого мужчины. А теперь уходи.

Пила смущенно и недоверчиво посмотрела на него.

– Но… но… я только хотела помочь тебе, – заикаясь, пробормотала она.

Мальчик скривил свои детские губы в презрительной улыбке.

– В чем? – спросил он свысока. – Что женщина понимает в подобных вещах, да еще и рабыня вдобавок?

– Так ты не раб?

– Я? – Теперь Никандрос во все горло расхохотался. – Я воспитанник Александра Диодороса, торговый флот которого плавает по всем морям в мире, а теперь убирайся, пока я не доложил о тебе твоей госпоже.

Пиле так и не удалось выбраться сухой из воды из этой щекотливой ситуации. Позади нее вдруг внезапно оказалась Акме.

– Что здесь случилось? – спросила она строго.

– Гони ее прочь, – пробормотал Никандрос. – Она подслушала меня с моим воспитателем.

– Вот обрадуется твоя госпожа, когда я расскажу ей об этом, – сладко улыбнулась Акме. – Прежде всего тем, как ты злоупотребила гостеприимством нашего дома.

Она развернулась и исчезла, чтобы доложить о происшествии своей госпоже и Ромелии.

Пила рухнула на скамью в атриуме. Теперь лучше было бы умереть! С тех пор как Валериус уехал в Рим, Ромелия превратила ее жизнь в ад, а тут еще и это. Но она ведь хотела помочь мальчику от чистого сердца, только здесь, казалось, мир перевернулся с ног на голову. Она никогда не поймет этих людей. Они молятся богиням, которые поднимают свои юбки, как гетеры, они убивают друг друга ради удовольствия, и они соблазняют мальчиков, которые еще и гордятся этим.

Ромелия с красным лицом выскочила в атриум. Ее плотно сжатые губы превратились в тонкую линию, в руках у нее был прут. Удары посыпались на голые руки Пилы и жгли, как огонь.

Пила почти без сознания терпела избиение до тех пор, пока Атенаис не попросила свою подругу остановиться.

– Дорогая Ромелия, откуда языческой рабыне знать наши обычаи? Ей еще предстоит научиться их понимать.

– Да, при помощи плети, по-другому с этой дрянью не договоришься, – задыхаясь, выпалила Ромелия.

Уголком глаз Пила видела, как Акме стоит у двери и наблюдает за наказанием Пилы с довольной улыбкой.

– Ну нет. – Голос Атенаис звучал успокаивающе. – Возьми ее с собой в храм, когда приносишь жертвы, научи ее верить в богов.

– Для чего? Она лишь рабыня! Во что верит раб, интересует меня столько же, сколько интересует дерево, около которого мочится собака.

– Дорогая подруга, лучше иметь того, кто понимает тебя, кому ты доверяешь, чем врага.

Ромелия остановилась и взглянула на Атенаис.

– Ну да, может быть, ты и права.

Атенаис потянула Ромелию из атриума.

– Пойдем, я думаю, нам нужно еще немного поговорить.

Акме с издевательской улыбкой тоже исчезла, и Пила снова осталась одна.

Водой из бассейна в атриуме она охладила саднящие кровавые полосы. Издевательская улыбка Акме, как огнем, жгла ее душу.

Когда Ромелия снова появилась, гнев у Пилы еще не прошел и она с поднятой головой шагала позади хозяйки. Посреди дороги Ромелия обернулась.

– Твою гордость ничем не пробьешь? – спросила она.

– Нет, госпожа, потому что я не сделала ничего дурного.

– Так? Тогда ты вскоре должна будешь сделать что-то дурное, чтобы понять это чувство.

Она побежала дальше и через перистиль прошла в свои покои.

– Пойди на кухню и приготовь мне прохладный лимонад, – приказала она, бросив фразу через плечо.

Пила отправилась в хозяйственные помещения, где располагалась кухня. Все в бедняжке кипело от унижения. Наказание, которое она перенесла, возбудило ее сопротивление. Она отомстит – Ромелии, Акме, Никандросу, всем этим проклятым римлянам, грекам и египтянам, у которых в голове явно было только одно – унижать ее. Она не знала за собой никакой вины. Ей стало ясно и то, что иметь доброе сочувствующее сердце в этом обществе суровости и жестокости очень опасно. Проявлять доверчивость к людям, которые в данный момент сами относятся к униженным, тоже очень и очень опасно.

Она поставила кувшин с охлажденным лимонадом на серебряный поднос и хотела отнести его в покои Ромелии. Дорогу ей загородил мужчина. Это был Клаудиус.

Глава 9

В Честь Приапа[5]

Гнев отлетел от Пилы и уступил место изумлению. Клаудиус был здесь, рядом.

Пила так обрадовалась его появлению, что поднос едва не выпал из ее рук.

– Клаудиус! – Алая краска залила ее щеки, и Клаудиус заметил это с лукавой улыбкой. – Что ты здесь делаешь?

Он склонился к ней и поцеловал ее в губы.

– Разве так приветствуют милого?

– Брось глупости. Именем всех богов Рима, ты рискуешь головой.

– Не бойся, я вижу, ты идешь к своей госпоже, доложи ей обо мне.

– Ромелии? – Пила подумала, что ослышалась.

– Да, Ромелии. Она попросила меня прийти.

Пила уставилась на него.

Клаудиус рассмеялся и снова ее поцеловал.

– Ты очаровательна, когда так растерянна. Действительно, Ромелия посылала раба к Лентулусу, и в самом деле существует договоренность между Ромелией и Лентулусом.

– Но зачем ты нужен Ромелии?

– Я подозреваю кое-что, но не хотел бы слишком забегать вперед.

– Это что-то плохое. Клаудиус, скажи мне.

– Нет, конечно нет. Лентулус освободил меня от тренировок и дал мне отпуск. Это означает, что в ближайшее время я не буду бороться на арене ни в Капуе, ни в Помпеях.

– Но что хочет от тебя Ромелия?

Клаудиус пожал плечами.

– Чего хотят богатые скучающие женщины от красивого молодого, имеющего успех гладиатора?

– Ты имеешь в виду…

Он кивнул.

– А теперь иди и доложи обо мне своей госпоже.

Пила, не чуя ног, побежала в покои Ромелии. Она поставила поднос на стол.

– Госпожа, прибыл гость. Он желает говорить с тобой.

Ромелия приподняла брови и лениво повернулась на своем ложе.

– Кто это?

– Я его не знаю, госпожа, он в парадной форме гладиатора.

Ромелия вскочила, как будто укушенная тарантулом.

– Это Клаудиус?

– Думаю, что его зовут так, госпожа.

Пила попыталась унять дрожь в голосе, Ромелия, правда, и не обратила на это внимания.

– Оставь лимонад. Быстро сюда мою шелковую одежду, украшения, а еще принеси кувшин с ароматным маслом для тела. Торопись. Надень на мои волосы диадему. Да двигайся же ты, деревянный чурбан! Друзилла-а-а!

Пила никогда еще не видела Ромелию такой взволнованной и нервной. Наконец Ромелия была накрашена и одета и улеглась в соблазнительной позе на ложе.

– Принесите вина с травами и блюдо, полное гранатов, но ждите перед дверью, вы меня поняли? Вы войдете только тогда, когда я хлопну в ладоши. А сейчас просите гостя войти.

Друзилла и Пила поклонились и покинули покои Ромелии. Пила опустила глаза, когда стояла перед Клаудиусом.

– Госпожа ожидает тебя, благородный гость, – прошептала она.

Друзилла держалась более открыто и с удивлением уставилась на Клаудиуса.

– Вот это мужчина! – вздохнула она, когда дверь за Клаудиусом затворилась.

Пила глубоко вздохнула. Друзилла явно ничего не заметила, однако Пила не знала, удастся ли ей и в будущем сохранить в тайне, что она не только знает Клаудиуса, но и его… да что, собственно говоря? Любит ли она его на самом деле?

Ромелия снова овладела собой и бросила на Клаудиуса ленивый холодный взгляд, когда он вошел в ее покои и склонился перед ней. На нем была роскошная парадная форма, как ему и приказал Лентулус. Только шлем он держал в руках. Ромелия протянула ему руку, которую он схватил. Нежно его губы скользнули по ее руке.

Дрожь блаженства пробежала по ее коже. Она кокетливо улыбнулась и указала на стул.

– Садись, Клаудиус. Твои блеск и сияние радуют мой взор. Я польщена тем, что такой избалованный победами гладиатор откликнулся на мой зов. Я надеюсь, что твою гордость не задевает, если женщина приглашает тебя к маленькому приключению. И, конечно же, я не первая, у которой возникло это желание.

Клаудиус с минуту сидел, прислушиваясь к отзвуку слов Ромелии. Глазами он ласкал ее тело.

– Не первая, но самая красивая, благородная Ромелия, – сказал он, и снова мурашки побежали по телу Ромелии.

– Ну, тогда будь моим гостем. Это будет тебе не в ущерб. Многочисленные радости ожидают тебя. Я приготовлю для тебя комнату в покоях для гостей, чтобы ты больше не жил в тесноте своей казармы, и, конечно же, я велела приготовить для тебя гражданское платье, чтобы тебе было удобнее. Хотя…

Она помедлила, казалось, она взглядом пожирает его.

– …этот роскошный панцирь будит во мне некоторые желания, но сейчас, дорогой Клаудиус, попробуй вина и фруктов.

Она громко хлопнула в ладоши, и обе рабыни, до этого стоявшие у дверей, вошли.

Клаудиус не удостоил обеих ни единым взглядом, и Пила также старалась казаться совершенно равнодушной, только в глазах Друзиллы читалось волнение.

– Гранаты. – Клаудиус взял в руку один плод и игриво повертел его туда-сюда. – Для этого не требуется слов.

Ромелия колко улыбнулась.

– Теперь тебе ясен смысл приглашения? Клаудиус кивнул.

– Для меня это будет честью, прекрасная Ромелия. Ленивым движением руки Ромелия отослала рабынь.

За дверью Друзилла запыхтела, как будто ей стало невыносимо жарко.

– Именем Юпитера, ну она и сказала! Он сразу все понял.

– Что понял?

Пила приостановилась.

– Как ты еще не понимаешь? Гранаты – это приглашение к любовной игре. Их жертвуют богу Приапу. Ромелия хочет окрутить Клаудиуса.

– Ты уверена?

– Абсолютно уверена. Разве ты не видела, как он на нее глядел? А она на него?

Ах, вот оно что! Почему Клаудиус принял приглашение? Он ведь подозревал, что Ромелия положила на него глаз. Все было ошибкой. Он не любит Пилу. Он ее просто разыгрывал. А Пила потеряла из-за него свое сердце. Из-за него, который сейчас сидит у ее госпожи и строит ей глазки. Вероятно, он нашептывает ей на ухо чарующие стишки.

Пила выпрямилась.

– Ну и что? Какое нам дело до того, что происходит за этой дверью? – спросила она резко.

Друзилла вздрогнула.

– Никакого, но можно ведь и помечтать…

Пожав плечами, она исчезла в направлении кухни.

Пила медленно последовала за ней. Наверняка Ромелии она сегодня будет больше не нужна. У Клаудиуса и у Ромелии будут длинный вечер и длинная ночь, только почему она из-за этого так расстроилась? Чем ей мешает то, что Клаудиус лежит на ложе у Ромелии?


Пила быстрыми шагами шла через парк к имению Диодороса. Ромелия поручила ей передать весточку Атенаис о том, что Ромелия желает, чтобы та ее посетила. Пила была рада тому, что должна делать быстрые движения. Ее мучило ужасное внутреннее беспокойство. Она едва могла сомкнуть глаза прошлой ночью. Мысль о том, что Клаудиус у Ромелии, не позволяла ей сомкнуть глаз.

Она закрывала глаза и представляла, как он удовлетворяется с ее госпожой. Потом воображала, как всегда холодная Ромелия в объятиях Клаудиуса теряет власть над собой. Пила крутилась на своей постели до тех пор, пока ее не одолел беспокойный сон. Теперь ей нужно было просто бежать, чтобы стряхнуть с себя черные тени ночи.

– Стой! Не беги так быстро! – Сильная рука высунулась из-за тиса и схватила Пилу.

– Отпусти меня, ты, грубиян. – Пила оборонялась, но Клаудиус был сильнее. Он просто накрыл губы Пилы поцелуем.

– Почему ты не целуешь Ромелию? Она наверняка без ума от твоих поцелуев.

Клаудиус рассмеялся:

– Верно. И ненасытна. Как только женщина может быть такой жадной, как она?

– Ты действительно был с ней всю ночь? – спросила Пила.

– Гм. Почему, ты думаешь, меня сюда позвали?

– О, коварный лжец! И ты еще лицемерно проявляешь какие-то чувства ко мне! Иди к ней, пусть она тебя обольщает. Только смотри, как бы паук не закусал тебя при этом до смерти.

– Мне кажется, что сегодня именно у тебя ядовитый язык. – Он снова притянул ее к себе. – Я просто не могу вдосталь с тобой нацеловаться.

– Прекрати! Я тебя ненавижу! И я еще думала, что ты отвечаешь на мои чувства. – Ее кулаки барабанили по его плечам, однако его объятия были стальными.

– Я так и делаю, только ты не хочешь этого замечать.

– Я ничего не замечаю? Я вижу больного от любви петуха, который вьется около надменной гусыни.

– Потому что ты ослепла от нескрываемой ревности. Оставь Ромелию в покое. Для меня не могло быть ничего лучше, чем это приглашение. Я полагаю, что я еще пробуду здесь довольно долгое время, к ее удовольствию. По меньшей мере, до тех пор, пока ее супруг будет в Риме.

– Ты считаешь, это хорошо? О, да ты просто чудовище!

– Пила, подумай, иначе я никогда не смог бы снова увидеть тебя, а теперь я здесь, совсем близко, днем и ночью.

– Вблизи Ромелии днем и ночью. – Пила презрительно фыркнула.

– Не принимай это так близко к сердцу. Пила, мы сможем каждый день видеться, целоваться и…

– И позволить Ромелии обнаружить нас. Тогда смерть соединит нас.

– Дорогая, о чем ты говоришь? Есть так много возможностей. Не всегда же Ромелия сможет желать меня.

Иногда ей тоже нужно спать. – Он широко ухмыльнулся. – Я получил прекрасную комнату в крыле для гостей. Почему бы тебе не принести мне туда кувшин вина в качестве снотворного?

– Что мне только думать о тебе, Клаудиус? Для меня все это непросто. Ты говоришь от чистого сердца?

Клаудиус приложил обе свои руки к левой стороне груди. Пила была свободна. Она убежала мгновенно.

– Я не верю ни одному твоему слову, ты, дикий бык, – крикнула она, смеясь, и побежала так быстро, как только могла, к Атенаис.

Клаудиус посмотрел ей вслед. Нежная улыбка смягчила его профиль. Что за волшебное создание? Он хотел, чтобы Ромелия еще долго желала его, только ради того, чтобы он мог оставаться рядом с Пилой.

Атенаис уже ждала Пилу. Под каким-то предлогом она отослала Акме.

– Он тут? – прошептала Атенаис.

– Кого вы имеете в виду, благородная госпожа? – спросила Пила.

– Ну, гостя, о котором сообщила Ромелия.

– Гостя? О, ты имеешь в виду гладиатора Клаудиуса?

– Да, именно его. Я – вся любопытство. Но Акме, что мне с ней делать? Не могу же я оставить ее здесь?

– Я не знаю, госпожа. А ты не уверена в молчаливости Акме?

– Нет, нет, если дело касается моего супруга. И при этом Ромелия пообещала мне помочь в моей беде.

– Беде?

Акме снова вошла в комнату и внесла покрывало, которое передала своей госпоже.

– Ты можешь не провожать меня сегодня, Акме, я пойду с Пилой. Так как нам нужно только пройти через парк, нет необходимости, чтобы ты шла со мной.

– Извини, госпожа, но господин велит выпороть меня плетьми, если я оставлю тебя хоть на одно мгновение одну. Я останусь с тобой, даже если дорога ведет только через парк.

При этом она бросила на Пилу враждебный взгляд, как будто ожидала, что Пила хочет убить ее госпожу.

– Тогда пойдем, – сказала Атенаис и покинула свои покои.

В покоях Ромелии обе женщины удобно устроились. Они пили вино, ели фрукты и показывали друг другу изящные вышивки, которые сами сделали, пока болтали друг с другом. Ромелия несколько раз бросала косые взгляды на египетскую рабыню, на которую это, однако, не производило впечатления. Постепенно Ромелия начала выходить из себя. До этого она устраняла со своего пути все препятствия. Препятствия, которые были намного больше, чем эта маленькая надоедливая рабыня. Однако из-за нее могло провалиться все дело.

– Как ты чувствуешь себя, дорогая Атенаис? – притворно сладким голосом спросила Ромелия. – Подействовала ли уже твоя жертва в храме Исиды?

Атенаис вздохнула.

– Воля богов действительно непредсказуема. Моя жертва была явно слишком малой.

– Ни в коем случае. Только, насколько я знаю, пашня должна быть хорошо подготовлена, чтобы посеянное принесло плоды.

– О, что ты имеешь в виду, дорогая Ромелия?

– Ну, я имею в виду… ах, почему бы тебе не дать твоей рабыне немного вина. Мне кажется, она вот-вот упадет.

Атенаис испуганно обернулась.

– Тебе нехорошо, Акме?

– Нет, госпожа, я чувствую себя хорошо.

– Она подозрительно качается, – вставила Ромелия. – Пила, передай ей этот кубок вина.

Ромелия подняла кубок с вином. Пила поспешила к ней, чтобы взять бокал. Когда она стояла перед Ромелией, та крепко держала кубок. Другой рукой она капнула в бокал несколько капель какой-то жидкости из флакона, который висел у нее под одеждой. Акме и также Атенаис не могли это видеть, потому что Ромелию от них закрывала Пила. Пила уставилась на свою госпожу.

– Передай это Акме, – настойчиво приказала Ромелия, когда Пила помедлила.

– Да, госпожа.

Пила взяла кубок. Яд! Это был яд. Ромелия хотела убить Акме. Она должна уронить кубок. Даже если она терпеть не могла эту египтянку, все равно все восставало в ней против того, чтобы она сама, своей рукой, нанесла вред маленькой чернокожей женщине, не имевшей возраста.

С другой стороны, в последнее время всегда, когда она позволяла своему сердцу заговорить, то неприятности получались у нее. Она остановилась перед Акме. Ее рука, державшая кубок, дрожала. Она видела, как Акме смотрит на нее своими горящими черными глазами. Позади себя Пила ощущала взгляд Ромелии, который жег ей спину.

«Один, помоги! Если ты считаешь это верным, то пусть она опустошит кубок, если ты считаешь, что будет лучше, если она его не выпьет, тогда пусть кубок выпадет у меня из рук».

Медленно Пила протянула кубок Акме. На полпути она остановилась, и рука ее, державшая кубок, ослабела. Акме быстро перехватила ее руку и взяла кубок себе. Медленно, не спуская глаз с Пилы, она опустошила его глоток за глотком. Пила снова встала рядом с дверью и уставилась в противоположную стену. Разговор обеих женщин прекратился. Ромелия все время поглядывала на Акме. Прошло не слишком много времени, когда та покачнулась. Она пыталась удержаться на ногах, но внезапно упала, как срубленное дерево.

Атенаис в ужасе вскочила.

– Не беспокойся, – сказала Ромелия, – она только уснула глубоким и долгим сном. Пила, позови Клаудиуса. Он должен прийти. В своем боевом снаряжении. Потом ты отнесешь Акме в комнату и запрешь ее там.

Она настойчиво посмотрела на Пилу.

– Пила, ты сделала нечто нехорошее. Ты дала ей отравленное вино.

Пиле стало резко не хватать воздуха.

– Нет, госпожа, я только…

– Ты дала ей отравленное вино. Атенаис и я видели это. Чье слово весит больше, наше или твое?

– Я понимаю, – пробормотала Пила.

– Я так думаю. А теперь иди и позови Клаудиуса.

Пила поторопилась выйти. Клаудиус все еще бродил по саду.

– Пила, всегда, когда я тебя вижу, я боюсь, что ты улетишь. Как белый лебедь.

Он обнял ее за талию.

– Отпусти меня. Ты должен немедленно идти к Ромелии. Она послала за тобой. И быть в парадном снаряжении. Ее подруга тоже там.

– Ого! Боги слишком заботятся о моих удовольствиях.

– Ты не должен шутить. Атенаис очень нежная, благонравная супруга.

Клаудиус рассмеялся.

– И ты думаешь, я должен одобрить ее вышивку? Пила смущенно замолчала.

– Ты хочешь теперь также с Атенаис?..

– О хотении речь не идет. Кто спрашивает о том, чего я хочу?

– Я, например. Чего ты хочешь?

– Ты еще спрашиваешь? Все мои стремления, все мои желания, все мои хотения, все мои ухаживания имеют только одну цель и знают только одно имя. Это имя – Пила.

– Если бы только это было правдой, то, что слетает с твоего языка! Однако я сомневаюсь в твоих словах. Ты не докажешь мне, что они правдивы.

– Как мне тебе их доказать, любимая Пила? Разве не является достаточным доказательством то, что я пришел в логово льва, чтобы быть ближе к тебе?

– Ба! Ты развлекаешься с Ромелией, сейчас ты, может быть, будешь развлекаться еще и с Атенаис. Это и есть доказательство твоей любви ко мне?

– Ты очень требовательна, прекрасная лесная фея. Я должен схватиться за меч и спрыгнуть со скалы в море, чтобы доказать тебе свою любовь?

– Нет, во всем этом нет необходимости. Отдай мне свое сердце. Без сердца человек не может жить. Тогда, чтобы иметь возможность жить, ты должен будешь постоянно находиться рядом со мной.

– Мое сердце уже в твоих руках. Только ты этого совсем не замечаешь. Ты – маленькая упрямица. Я уже не могу жить без тебя, только поэтому я здесь.

Пила опустила голову.

– Я и не знаю, чему верить, – пробормотала она. Он притянул ее к себе. Она обвила руками его шею.

– Поцелуй меня, Пила, – прошептал он хриплым голосом. – Поцелуй меня, тогда я забуду весь этот кошмар вокруг себя.

Пила взяла его голову своими руками и нашла его губы, своими пальчиками она погладила его густые каштановые волосы, потом внезапно отпрянула.

– Ты должен идти, иначе Ромелия накажет меня.

Клаудиус опустил голову и пригладил руками свой кожаный фартук. Он подавил свое волнение.

– Ну, тогда мы посмотрим, как продлить мое пребывание в этом раю, – сказал он, вздохнув, и зашагал к вилле.

Пила провела по приказу Ромелии всю ночь рядом со спящей Акме. Ромелия передала ей бокал с вином и маленький флакон.

– Если она проснется раньше времени, то влей ей в рот вина, это снотворное, ничего больше, только на рассвете она может идти к своей госпоже. Ты меня поняла?

Взгляд Ромелии буравил беспомощную рабыню.

– Да, госпожа.

Она вытянулась рядом с храпящей Акме и пожелала себе спать так же глубоко и крепко, чтобы снова не думать о Клаудиусе. Сейчас он наедине с Атенаис или с обеими женщинами? Она прижала свое лицо к соломенному матрасу и дала волю слезам.

С Атенаис произошло чудесное изменение. Из тихой робкой женщины она превратилась в расцветшую розу. Пила заметила это с удивлением, Ромелия – с удовлетворением.

– Вот так выглядит хорошо обработанная пашня, – сказала она однажды Атенаис и указала на ее мягкие округлости. – Я вижу, ты чувствуешь себя хорошо.

– Совершенно верно, дорогая Ромелия, и это связано не с райским климатом здесь, в чем я заверила моего супруга.

Атенаис тихонько улыбнулась. Ромелия опустила глаза. Она делила с Атенаис Клаудиуса, и это, казалось, пошло обеим женщинам на пользу. Ромелия также чувствовала себя более спокойной и удовлетворенной. Только желание Атенаис, чтобы ее тело наполнилось плодом жарких ночей, казалось, оставалось невыполненным. Ромелия же была уверена, что такой день скоро наступит.


Ромелия довольно мурлыкнула рядом с Клаудиусом, который все еще крепко спал. Она смотрела на его красивое натренированное тело, его точеный профиль, который был совсем другим, чем глупые лица у большинства хорошо обученных и натренированных гладиаторов. Клаудиус был мужественнее и желаннее всех мужчин, которых она знала, и он лежал рядом с ней, устав от долгой любовной игры этой ночью, хотя еще и не истощив все свои силы. Его блестящее снаряжение было небрежно брошено на пол, только на руках еще оставались кожаные, покрытые металлом браслеты, с любопытством она провела пальцем вдоль его шеи.

– Что это за странная цепь, которую ты носишь? – спросила она его.

Клаудиус внезапно полностью проснулся и отодвинулся.

– Она из волос?

– Не касайся, она приносит мне счастье.

– Да? – Ромелия надула губы. – Здесь какая-то сладкая тайна?

– Ни в коем случае, это единственное, что напоминает мне о моей матери, – ответил он с неожиданной резкостью.

– Я не хотела касаться твоих личных дел. – Ромелия со вздохом опустилась на ложе. – Клаудиус, я безумно в тебя влюбилась. Наступит время, когда мы узаконим нашу маленькую связь.

Клаудиус выпрямился.

– Что ты имеешь в виду?

– Все очень просто, похить меня.

– Ромелия, как ты себе это представляешь?

– Ты похитишь меня, мы убежим в горы на Сицилии и начнем новую жизнь. Жизнь вместе.

– Это невозможно, нас найдут повсюду.

– Тогда мы убежим в Египет, или к парфянам, или в Каппадокию, или…

– А как насчет галлов?

– Галлов? К дикарям?.. – Она прижалась к его широкой груди и погладила твердые мускулы. – Нет, лучше Финикия, или Иудея, или…

Он склонился над ней и нахмурил лоб.

– Ты говоришь серьезно? Я гладиатор и должен однажды вернуться назад в казармы Лентулуса.

– Ты там слишком близок к смерти. Ты никогда не желал вести другую жизнь, быть свободным от всего, быть господином самому себе и чтобы рядом с тобой была маленькая жена?

Клаудиус снова лег и прикрыл глаза рукой.

– Как бы красиво мы ни называли эту воображаемую жизнь, это всего лишь глупые мечты.

– Нет, это можно осуществить, ты должен это сделать. Клаудиус, у меня есть деньги, много денег. Мы основательно подготовимся к нашему побегу. Подкупом можно достигнуть многого, и где-нибудь мы начнем новую жизнь. О, это будет прекрасно, дни, полные любви, ликования, чувственности, веселья. Ты как будто создан для этого. Приап наградил твои чресла неистощимой силой. Мы должны поблагодарить его и принести ему жертву.

– Приап – защитник проституток.

Клаудиус положил свою руку на живот Ромелии. Медленно его рука двинулась к ее бедрам.

– Я знаю, – промурлыкала она. – И я понимаю их удовольствие. Нет больше никакого основания к дележу, и с Атенаис тоже. Я оказала ей услугу, сейчас ее тело готово к тому, чтобы зачать, если только ее деревянному супругу это покажется удобным, но он совсем не обращает на нее внимания.

Клаудиус тихо присвистнул.

– Она хочет забеременеть?

– Безусловно, она бегает из храма в храм, но все ее жертвы не приносят пользу. Она расцвела с тех пор, как провела несколько ночей с тобой, и, вероятно, скоро ее ожидает успех.

Клаудиус повернулся на живот.

– Может быть, ей следует принять участие в вакханалии, и если она и после этого не забеременеет, значит, боги не хотят этого.

– Она просила уже и Исиду о плодородии.

– Исиду? Это же запрещено.

– Конечно, именно поэтому и думают, что она помогает. Итак, когда ты меня похитишь?

– Ромелия, это опасно, смертельно опасно.

– Верно, но опасность – это слово, которого ты не знаешь.

– Я – да, но не ты.

– О, я сильнее, чем ты думаешь.

– Охотно бы в это поверил, – пробормотал он. Постепенно до него дошла суть ее замысла. То, что она хотела позабавиться с ним, пока ее муж находился в Риме, это он еще мог понять. То, что она хотела разделить это удовольствие с подругой, которой пренебрегали, это он тоже мог понять, но то, что ей сейчас пришло в голову с похищением… Клаудиус слышал о том, что гладиаторы похищали богатых женщин, и в большинстве случаев именно женщины настаивали на том, чтобы гладиаторы их похищали. Может быть, иногда речь действительно шла о любви. Однако обычно подобное бегство заканчивалось трагически. Гладиатора лишали жизни, а благородную даму или изгоняли из общества, или же также приговаривали к смерти.

Пощекотать свои нервы, – вот что побуждало к этому таких женщин, как Ромелия.

– Не торопись, все нужно основательно продумать, – заверил он Ромелию. – Может быть, тебе тоже следует пойти с Атенаис к храму Бахуса.

– Не раздумывай слишком долго, дорогой Клаудиус, идея с храмом Бахуса неплоха, ты проводишь нас туда.

– Я?

– Да, ты. Ты вместе с нами примешь участие в вакханалии, и я возьму еще кое-кого.

– Кого же?

– Пилу, например.

Глубокой ночью четыре человека, одетых в темные простые одежды, приблизились к храмовому комплексу бога вина Вакха. Атенаис колебалась, но Ромелия притащила ее с собой.

– Пойдем, я подкуплю одну из жриц, чтобы та позволила тебе принять участие в вакханалии. Собственно говоря, не разрешается, чтобы непосвященные принимали участие в мистерии.

Клаудиус и Пила следовали за обеими женщинами. Пила была взволнована и испугана одновременно. После того как Ромелия в открытую пригрозила ей, не оставалось ничего другого, как сопровождать свою госпожу.

К тому времени она поняла, что Атенаис готова на все, лишь бы забеременеть. Однако ее жертвы Исиде и проведенные вместе с Клаудиусом ночи позволили расцвести ее физической красоте, но ребенка под сердцем у нее не было.


Акме при каждой возможности впадала в глубокий сон. Думая, что вино тому причиной, она стала отказываться от предлагаемых напитков, и тогда Атенаис, которой понравился Клаудиус и его искусство соблазнять, вынуждена была сказать своей рабыне.

– Акме, мне кажется, ты страдаешь припадками. Всегда, когда мы покидаем наш дом, Ты где-либо падаешь и после этого ничего не помнишь. Я думаю, мне нужно сообщить об этом господину. Как служанку я, конечно, не могу больше тебя использовать, может быть, он пошлет тебя на полевые работы.

Атенаис с сочувствием посмотрела на Акме.

Акме испугалась. У полевых рабов была ужасная судьба. Они тяжело трудились под плетьми надсмотрщиков. Многие из этих рабов рано умирали, их никто не щадил, потому что рабы так дешевы, что было легче купить себе нового раба, чем ставить на ноги заболевшего.

– Госпожа, я не знаю, как такое могло случиться, до этого у меня никогда не было подобной болезни.

– Видишь ли, некоторые переносят припадки во сне и даже не знают об этом. Я проявлю милость и пока не отошлю тебя. Ромелия дала мне лекарство, ты должна его принимать, как только станет похоже на то, что ты вот-вот снова упадешь.

– Да, госпожа, благодарю тебя.

Акме была слишком растеряна и испугана, чтобы раскусить коварство. Ромелия, Атенаис или Пила вызывали у бедной Акме легкое головокружение курящейся ароматной палочкой, или напитком, или разрезанным плодом дурманящего растения, а когда Акме начинала качаться, Пила протягивала ей кубок с известным напитком и Акме засыпала по меньшей мере на десять часов.

Вначале Пилу мучила совесть, однако она должна была выполнять указания Ромелии, к тому же у нее появилась возможность видеть Клаудиуса. У Пилы болело сердце оттого, что она знала: Клаудиус проводит ночь с Ромелией или Атенаис, но он использовал каждую возможность хотя бы накоротке увидеться с Пилой. Для Пилы это были самые прекрасные мгновения. Клаудиус выказывал себя веселым, счастливым и ужасно влюбленным, когда Пила была в его объятиях. Однако Пила все еще сомневалась в серьезности его чувств. Между ними стояли Ромелия и Атенаис.


Пока они проходили через ворота храмового комплекса, Клаудиус украдкой схватил руку Пилы и пожал ее. Ее сердце забилось сильнее от его прикосновения, однако она быстро убрала свою руку, так что обе женщины, шагавшие впереди, ничего не заметили.

Храмовый комплекс состоял из двух сооружений. Налево высился храм, посвященный Вакху, и множество женщин уже собралось на лестнице, ведущей к святилищу. На другой стороне маленького сада находился храм Приапа. Он был значительно меньше, и три его стены окружали изготовленное из кипарисового дерева изображение похотливого божества с огромным возбужденным фаллосом. Ему поклонялись преимущественно мужчины, которые надеялись обладать такой же жизненной силой в своих чреслах и одновременно хотели отвести от себя всякую беду.

Ромелия направилась к Приапу. Она взяла у Пилы корзину с фруктами, которую та до этого несла.

– Мы принесем сначала жертву Приапу, чтобы он защитил наши леса и поля, наши сады и виноградники. И пусть он испугает воров своим могучим членом. А свою неутомимую жажду любви он должен передать нашему другу Клаудиусу, чтобы тот наполнял радостью наши ночи.

Ромелия и Атенаис преклонили колени. Они положили гранаты на блюдо с жертвами, стоявшее перед изображением. Когда обе женщины отошли, перед изображением склонился Клаудиус. Тихим голосом он пробормотал слова преклонения перед богом:

– У всех богов есть особый признак: у Аполлона золотистые локоны, у Геркулеса сильные мускулы, у Вакха вместо волос на голове виноградные гроздья, у Венеры соблазнительное тело, вестник богов Меркурий всегда в легких сандалиях, знаменитый кузнец Вулкан хром, у Марса широкая грудь, а самый большой пенис принадлежит тебе, Приап.

Произнеся эти слова, Клаудиус вылил жидкость из флакона на фаллос деревянного божества.

Широко раскрыв глаза, Пила следила за тем, как обращаются с мольбой к странному богу, и еще больше, чем в храме Исиды, ей хотелось рассмеяться при виде безобразного бога с глупым похотливым лицом и чрезмерно большим членом, но она прикусила себе губу, чтобы не разгневать стоявших рядом. Многие мужчины, обращавшиеся к Приапу со своими недугами, и женщины, молившие о плодородии, и проститутки, защитником которых также считался этот бог, глубоко, неизбывно верили в него.

Все четверо не задержались у Приапа, потому что Ромелия торопила их отправиться в другой храм. Оттуда уже доносились музыка и пение. Храм Вакху был значительно больше, стены у него были покрыты фресками, которые изображали сцены рождения, детства, жизни, смерти и возрождения божества. На высоком мраморном столе лежал молодой мужчина, прикрытый лишь шкурой пантеры. На голове его был венок из листьев плюща, в руках он держал жезл Тирса, украшенный веточками пинии. Казалось, он был уже опьянен вином и наслаждался танцами легко одетых женщин с венками из плюща на голове. К вошедшим приблизилась жрица и движением руки пригласила Ромелию и остальных следовать за ней. Она подвела их поближе к живому Вакху, который улыбнулся им. Затем она протянула женщинам миску, и сначала из нее отпила Атенаис, потом Ромелия.

Та протянула миску Пиле и потребовала, чтобы она также выпила.

– Не пей! – прошептал Клаудиус ей на ухо.

Пила осторожно приложила миску к губам и сделала вид, будто пьет из нее. Затем жрица наполнила миску снова и отправила ее по второму кругу. Атенаис уже начала извиваться в такт захватывающей музыке. Щеки Ромелии также покраснели. Чтобы ее не заподозрили, Пила тоже начала танцевать. Она быстро передала миску Атенаис, которая теперь жадно стала пить. Напиток оказался сильно опьяняющим, и взгляд Атенаис теперь стал мягким и полным ожидания. Жрица протянула Атенаис корзину, прикрытую платком. Что-то длинное и острое приподнималось под платком, а также можно было видеть некоторые коренья. Атенаис взяла корзину и присоединилась к рядам танцующих вакханок. Ромелия и Пила также были захвачены чувственной суетой. Внезапно в танец вступили странные мужчины с острыми лошадиными ушами, а позади к их кожаным фартукам были прикреплены лошадиные хвосты. Музыка стала громче, танец более возбуждающим. Мужчины схватили без выбора несколько впавших в исступление женщин. Живой Вакх привлек себе Атенаис, которая поставила перед ним корзину.

Смущенная Пила также раскачивалась между двумя танцующими, пока сильная рука внезапно не схватила ее и не оттащила в сторону.

– Давай исчезнем, – услышала она позади себя голос Клаудиуса. Он вывел ее из святилища на улицу в ночь. Они побежали вниз по холму, на котором стоял храм. Было очень темно, луна пряталась за облаками, однако ночь была мягкой, и пение цикад доносилось до них из находившейся поблизости оливковой рощи. И сюда долетали музыка, смех и вопли вакханок.

Задыхаясь, оба упали в траву. Пахло олеандром и жасмином.

– Держи меня крепко за руку, – прошептала Пила, – я боюсь остаться одна.

– Я с тобой, совсем рядом.

Она почувствовала его дыхание на своей обнаженной шее и вздрогнула.

– Тебе не нужно бояться.

– Этот храм напугал меня. Я не понимаю, почему, если приносят жертву богу, то впадают при этом в такое… в такое безумие.

– Это очень старый культ. Уже много сотен лет назад греки почитали здесь Диониса. У нас много богов, и все они отвечают за что-то хорошее. Тебе не нужно бояться. Тебя испугала неистовость просьб, не так ли? Тебя испугала величина фаллоса. Тебя испугало, что ты можешь оказаться той, в которую насильно вторгнутся. Ты очень ранима. Некоторые женщины полагают, что фаллос – это меч, который убьет их.

– Ты имеешь в виду Ромелию?

– Да, она сходит с ума, требуя, чтобы я спал с ней в моем панцире, она хочет ощущать на своем теле холодный металл, а когда я проникаю в нее, она представляет в воображении, что это мой меч, которым я ее убиваю. Она умирает каждый раз.

– Как можно быть такой ненормальной в ощущении любви? – содрогнулась Пила.

– Любовь? Да это не имеет ничего общего с любовью, это чистая жажда развлечений. Ты знаешь, почему она так охотно смотрит на бои гладиаторов? Она представляет себя на месте противника, умирает вместе с ним, и ей это доставляет наслаждение, поэтому она хочет, чтобы я ее побеждал, чтобы я пронзал ее моим фаллосом, – в этот момент ей кажется, что я убиваю ее моим мечом.

– И тебе это нравится?

– Мне? О нет! Я ненавижу эту женщину. Она унижает и мучает меня, держит в качестве мальчика для развлечений. Кто я для нее? Гладиатор, ничего больше, отребье общества, человек, которого одновременно любят и презирают.

– Почему ты стал гладиатором, какая судьба привела тебя на арену?

– Если бы я не был гладиатором, то был бы вором, или нищим, или разбойником, или жалким рабом в каменоломне. Моя мать была вольноотпущенной галльской рабыней, меретрицей в борделе, а мой отец – одним из многих римских солдат, который посещал ее, плененный ее светлыми волосами и голубыми глазами.

Пила удивленно выпрямилась.

– Вот откуда у тебя голубые глаза.

– Я о них невысокого мнения, – ответил он с горечью. – Я мешал ей, она не могла меня прокормить. Восьмилетним мальчиком она отправила меня прочь от себя в школу Лентулуса. Он вырастил из меня гладиатора. Здесь я, по крайней мере, имею шанс с честью умереть на арене, а не сдохнуть с голода в какой-нибудь канаве.

Он стоял перед ней на коленях, она могла различать его силуэт под темным ночным небом. По шороху она поняла, что он сбрасывает с себя свою легкую одежду. Она ищуще протянула свои руки к нему.

– Но ты ведь не умер, – прошептала она.

– Нет, пока нет, потому что у меня был дар обращаться с мечом так, что я всегда выходил победителем, я мог так бороться, потому что я не боялся смерти. Убивая своих противников, я поднимался все выше во мнении публики, а вместе с этим – и в милости женщин. Меня желали и благородные, и проститутки. Не меня, а мое тело. Мне не составляло никакого труда завоевать женщину, независимо от того, была она бедная или богатая, красивая или безобразная. Но это не приносило мне счастья.

Пила нащупала его тело и нежно погладила пальцами его мускулистую грудь.

– Да, я спокоен, обладая таким телом, оно прекрасно натренировано. За ним следит и ухаживает мой учитель, он лечит все раны, какие мне наносят противники или дикие звери, и это тело хотят иметь женщины – блестящие мускулы, возбужденный фаллос. Дотронься до него, не стыдись, он является гордостью каждого мужчины, признаком его мужественности, его потенции. Приап хорошо одарил меня.

Он подвинул ее руки вниз. Робко Пила взяла его пенис, который явно напрягся. В словах любимого все еще звучала горечь.

– Они все хотят его. – Клаудиус невольно двинул бедрами вперед. – Только никому не пришло в голову, – он стукнул себя кулаком в грудь, – что у меня есть сердце, душа, которая кричит о любви. Откуда это? Любовь – болезнь, которой стараются избежать, потому что она ослабляет дух, омрачает взгляд, расслабляет члены тела. Мужчина должен быть сильным как телом, так и духом. А влюбленность приводит к неконтролируемой суматохе чувств и бешенству. Если мужчина не может предотвратить влюбленности, то, по крайней мере, он не должен это выказывать.

– Любовь не болезнь, Клаудиус. Что было бы с миром без любви?

– О нет, любовь сделала меня больным. Она меня изменила, я ненавижу женщин, с которыми я соединяюсь.

– Ты ненавидишь ту, которую ты любишь?

– Нет, я ненавижу тех, с кем сплю. Я не соединялся с той, которую я люблю.

– Клаудиус…

– Разве ты не понимаешь, Пила, я люблю тебя. Я люблю тебя с тех пор, как впервые посмотрел тебе в глаза, но тогда я не знал, что это любовь. Если бы этой любви не было, я бы давно соединился с тобой. Давно взял бы тебя, как одну из гетер. Я не привык, чтобы мне отказывала женщина. Я не привык сдерживаться. Я страстно стремлюсь к тому, чтобы оказаться между твоими чудесными бедрами, почувствовать твое прекрасное тело, и мои чресла раздирает, когда я вижу тебя, думаю о тебе. Каждый раз мне требуется нечеловеческое усилие, чтобы сдержаться. Чтобы подавить в себе свое стремление. Пила, я люблю тебя. Ты – первая женщина, которую привлекла не сила моих мускулов и не величина моего фаллоса. Ты хочешь мое сердце, тебе нужны мои чувства. Ты затронула во мне струны, о которых я и не подозревал, что они есть во мне. Я никогда не буду с тобой спать, если ты сама этого не захочешь.

– Даже если для тебя это – мука?

– Я лучше умру, чем стану принуждать тебя.

Пила взяла его руки и приложила к своему телу. Он нащупал ее грудь и резко втянул носом воздух.

– Я не хочу, чтобы ты умирал. Я не хочу, чтобы ты страдал из-за меня.

– О, Пила, я охотно страдаю из-за тебя, это сладкая мука, которая доставляет мне и радость, и боль.

Пила раскрыла свою тунику.

– У тебя нежные руки, Клаудиус. Чудесные, нежные руки, пусть они погладят мое тело.

Она откинулась назад и прислонилась к косогору. Клаудиус наклонился к ней, и она почувствовала его горячее дыхание. Ее губы приоткрылись в ожидании его поцелуя. Когда он коснулся их, ее бросило в жар.

– Ты действительно этого хочешь, Пила? Ты хочешь соединиться со мной? – пробормотал он между поцелуями.

– Да, я хочу. Я хочу этого здесь и сейчас.

– Потому, что ты охвачена желанием?

– Нет, потому, что я люблю тебя.

Он встал на колени между ее раздвинувшимися бедрами, и она нежно гладила его по волосам в то время как его губы все ниже спускались по ее телу. Клаудиус чувствовал дрожание ее мускулов от своих прикосновений и услышал ее тихий стон. Грудь у нее была полной, более пышной, чем у римлянок, но твердой, гладкой и такой чудесно теплой. Он почувствовал желание прижаться к ее груди и забыть весь проклятый мир вокруг себя, однако его губы спускались все ниже к маленькому углублению ее пупка на ее мягко приподнятом животе.

Тут из-за облаков выступила луна и осветила местность своим серебряным светом. Тело Пилы лежало перед Клаудиусом, подобное беломраморной статуе, невероятно красивое, пропорциональное и гармоничное. Он приподнялся над ней, чтобы лучше рассмотреть девушку.

– Неужели это Золотое Руно, которое разыскивал еще Александр Великий? – Его пальцы нежно погладили светлые волосы на ее лобке.

Пила развела ноги.

– Оставайся лежать так, я хотел бы полюбоваться не тебя.

Он лег на нее. Пила ощутила его возбужденный фаллос. Его руки нежно гладили ее бедра, затем он схватил ее ягодицы и потянул их на себя.

На мгновение она задержала дыхание, когда Клаудиус вошел в нее.

Ему показалось, будто он погрузился в жерло вулкана. Внутри у нее было горячо, влажно.

Он почувствовал судорогу в ее теле и замер. Успокаивающе погладил руками ее длинные ноги, затем нежно склонился над ней, не выходя из нее и ища ее губы. Одной рукой Пила оперлась на мягкую траву, другой обвила его шею. Его губы были влажными и горячими, и она впивала его поцелуи, умирая от жажды. В их нежности было глубокое взаимное доверие, наполнявшее Пилу бесконечным удовлетворением, счастьем.

Медленно она вытянула свое тело и отклонила назад голову, и Клаудиус не мог не восхититься ее длинной стройной шеей.

– Ты прекрасна, как лебедь, – выдохнул он.

Медленно он начал двигаться в ней, ее тело расслабилось, и она сопровождала каждое его движение мурлыкающими звуками. С удивлением он внезапно почувствовал, что кожа у него покрылась мурашками, и радостная дрожь сотрясла его только оттого, что он мог наблюдать за Пилой в момент их соития.

В то время как его движения стали сильнее, Клаудиус обеими руками подхватил ее и приподнял. Она поставила ноги на землю и прижала руки к своим бедрам, чтобы поддержать его. Теперь Пила могла подаваться вперед с каждым движением его чресел, и ее нежное мурлыканье перешло в ликующий стон. Очарованный, он смотрел на ее замершее от восторга прекрасное лицо, глаза у нее были закрыты. Свои губы она слегка приоткрыла и возбужденно облизывала их кончиком языка. Ее светлое тело радостно извивалось под ним в растущем экстазе.

Внезапно она выпрямилась, открыла глаза и крепко прижала его к себе. Он почувствовал, как ее ноги обнимают его, давление ее бедер усилилось, и это побудило его двигаться более быстро. Ее прерывистое дыхание касалось его потной кожи, ее живот вибрировал, и, когда он сделал два-три сильных толчка, она выпрямилась под ним. Он заглушил ее крик своими губами и крепко обнял ее дрожавшее тело, его фаллос тоже взорвался, причинив ему неизвестную до этого боль. Чувство тепла и счастье пронзили его. Он хотел никогда не отпускать ее, защищать ее своим телом, обнять ее своими сильными руками.

Их губы все еще оставались соединенными, как и их тела, застыв в бесконечно долго длившемся мгновении обоюдного ошеломляющего счастья.

Облака медленно надвинулись на лик луны. Белое тело Пилы казалось погасшим, как алебастровая лампа, масло в которой кончилось. Их тела расслабились. Она вытянулась и постепенно приходила в себя. Подняв голову и встретившись с ним глазами, она увидела в них бесконечное удивление.

– Я никогда не поклонялся богине Венере, только Марсу и Приапу, однако если Венера хоть приблизительно так же хороша, как ты, я покоряюсь ее очарованию. Должно быть, именно она свела нас.

– А разве не стрела Амура пронзила твое сердце? – смеясь, спросила Пила.

– Его стрелы оказались взорами твоих небесно-голубых глаз. – Лицо у него было мягким и расслабившимся, в этот момент он, скорее, походил на греческого юношу, чем на римского гладиатора.

Он вытянулся рядом с ней в траве и нежно погладил ее тело, затем накрыл ее своей одеждой.

– Я хотела бы еще на мгновение прижаться к твоему телу, – попросила она.

Он тесно приник к ней, нежно коснулся губами ее лица, ласково и игриво, успокаивающе, придавая ей уверенность. Для Пилы это были моменты блаженства. Она ощущала тепло и защищенность.

Клаудиус взглянул на небо.

– Мы должны идти, любимая, – сказал он тихо, но твердо. – Скоро рассветет. Ромелия заметит твое отсутствие дома.

Вздохнув, Пила поднялась и оделась. Клаудиус надел свою тунику и набросил плащ. Взявшись за руки, они побежали через оливковую рощу, вниз, в долину, где цвели кусты олеандра.

За несколько шагов до маленькой двери в стене, о существовании которой знали лишь немногие, они расстались.

Клаудиус помедлил. Он наклонился к Пиле и поцеловал ее.

– Я люблю тебя, Пила. Пожалуйста, не забывай об этом никогда, что бы ни случилось.

Он повернулся, чтобы войти в имение с главного входа. Он притворится пьяным, и никто не обратит на него внимания.

– Клаудиус, – услышал он тихий голос Пилы. Гладиатор остановился и обернулся.

– Да?

– Ты сказал, что любишь меня. Почему же ты идешь снова к Ромелии и Атенаис?

Клаудиус опустил голову.

– Мне не остается пока ничего другого. У меня есть деньги, но я не богат. Они платят мне за ночи с ними. Я живу тем, что они меня содержат.

Он горько рассмеялся.

– Потому что я больше не могу вернуться на арену.

– Почему нет?

Клаудиус глубоко заглянул ей в глаза, и в его взгляде были бесконечные нежность и печаль.

– Я стал чувствовать страх перед смертью.

Глава 10

Ночь любви Пилы

Все изменилось. Все не было больше таким, как раньше. Голубизна неба сияла ярче, аромат цветов стал приятнее. Солнце ласкало Пилу своими золотыми лучами, и ветер шептал ей на ухо: «Клаудиус! Клаудиус!..»

Сердце у нее трепетало, как у маленькой птички, а кровь в жилах шумела, как вода в водопаде. После той ночи в оливковой роще рабыня Пила чувствовала себя его женой. Не было церемонии, какую она знала: гладиатор не подарил ей объезженную лошадь и упряжку с быками, она не передала ему оружие, но оба подарили друг другу то, что было в тысячу раз ценнее – свои сердца. Жизнь под строгим управлением Ромелии показалась ей внезапно более терпимой, она жила ради тех мгновений, которые позволяли ей встретиться с Клаудиусом. Клаудиус также старался держаться ближе к Пиле. В обширном имении было несколько спокойных местечек, где они могли встречаться без помех, а у Клаудиуса хорошо работала фантазия.

Ромелия и не подозревала о нежных узах между Пилой и Клаудиусом.

Клаудиусу приходилось делать огромные усилия над собой, чтобы удовлетворять необузданную похоть Ромелии. Его все больше отталкивала эта властная холодная женщина. Несмотря на то что у нее было прекрасное тело и она владела утонченными навыками в любви, которые сделали бы славу любой гетере, она была ему противна. Его мужественность, его потенция, примечательная величина его фаллоса, которыми он ранее так гордился, стали для него теперь бедой. Он страдал оттого, что Ромелия использовала его в качестве мальчика для развлечений, однако у него не оставалось выбора, если он не хотел рисковать тем, что его отошлют назад, в казармы в Капуе.

Пила отправилась на один из последних сеансов у скульптора в Помпеях. Статуя, моделью для которой она служила, была почти завершена. Клаудиус, заметивший, что Пила одна покинула имение, последовал за ней. Вне зоны видимости возможных наблюдателей он присоединился к ней.

– Ты, кажется, постоянно бежишь от меня, – пожаловался Клаудиус, когда, задыхаясь, догнал ее. – Куда ты торопишься?

Пила рассмеялась и задорно схватила его за руку.

– В мастерскую скульптора. Валериус заказал ему скульптуру. Моделью являюсь я.

– Ты являешься моделью? Мне любопытно.

– Это значит, что ты хочешь пойти в Помпеи?

– Конечно. Каждое мгновение моей жизни без тебя кажется мне потерянным. Кроме того, я просто должен быть рядом с тобой, ты владеешь моим сердцем, не забудь это.

– Как я могу это забыть? – Она остановилась. – О, Клаудиус, я и не подозревала, как чудесно быть влюбленной. Я чувствую себя так, будто небо упало на землю, будто надо мной витают божества и ведут меня.

Он прижал ее к себе.

– Между нами внезапно образовались невидимые узы, и они крепки, они прочнее любой цепи, звенья которой можно разъединить, крепче любой веревки, которую можно разорвать.

Он страстно поцеловал ее.

– А если нас кто-то увидит? – напомнила ему Пила.

Клаудиус вздохнул.

– Я хотел бы крикнуть всему миру, что я влюблен.

– Тем не менее это должно остаться нашей тайной. Нашей любви наступит конец, если кто-нибудь откроет ее. Нам не позволят любить.

Тем временем они добрались до ателье скульптора. Внезапно Пила отодвинулась на несколько шагов от Клаудиуса и затопала позади него, как положено рабыне. Он вошел в мастерскую и приветствовал мастера.

– Валериус, к сожалению, отсутствует, поэтому я должен осмотреть работу и доложить ему, – произнес Клаудиус с важностью патриция.

Пила прикусила нижнюю губу, чтобы не рассмеяться. Театральное действо начиналось забавно.

Скульптор склонился перед Клаудиусом и попросил посмотреть на его работу.

Клаудиус подавил удивленное восклицание, когда увидел почти готовую статую. Высокая стройная женская фигура прислонилась к стилизованному стволу дерева, обвитому плющом. Тело ее излучало чувственную эротику. Ее тонкое одеяние в складках обнажало правое плечо и прекрасной формы грудь. Приподнятый подол туники приоткрывал стройную ногу, обращая взгляд зрителя на просвечивающий под тканью треугольник лона.

Лицо статуи, без сомнения, имело черты Пилы – ее внимательные глаза, рот с припухлыми губами, который она слегка приоткрыла, как будто в ожидании поцелуя, гармоничный овал ее лица и изящный нос. Волосы удерживались узкой диадемой, они длинными волнами спадали на спину, будто Венера только что вышла из моря. Казалось, что на прядях волос жемчужинами сверкают капли воды.

Клаудиус обошел вокруг статуи и с удивлением посмотрел на скульптора.

– Это потрясающе, – признал он.

Польщенный скульптор улыбнулся.

– Я рад, что она тебе нравится, прекрасный господин, однако у, меня была для нее соответствующая модель. Вот эта рабыня. Ее красота чрезвычайна. Я могу понять то, что сенатор захотел увековечить ее.

Затем он схватил долото и молоток. Пила разделась, взошла на маленький деревянный помост и прислонилась к столбу.

Когда Клаудиус увидел Пилу, принявшую позу статуи, он совсем потерял голову. На помосте стояла сама Венера, с ее опьяняющей чувственностью, божественно возвышенная и вместе с тем живая и чарующая. Пила слегка повернула голову. Ее голубые глаза смотрели прямо ему в глаза, в то время как губы слегка приоткрылись. Клаудиус должен был прислониться к стене мастерской, чтобы совсем не потерять над собой контроль.

– Нужно быть самим богом войны Марсом, чтобы любить эту Венеру, – пробормотал он. Он не понимал, как скульптор может так спокойно заниматься своей работой, в то время как Пила, живая сказочная богиня, позирует ему.

Клаудиусу стоило волевых усилий дождаться того момента, когда мастер отпустит Пилу. Она оделась и покинула Вместе с Клаудиусом мастерскую. Возвращались влюбленные не торопясь, время еще было. На этот раз скульптору не потребовалось и двух часов.

Они пересекли мост через неширокую речку. Клаудиус схватил Пилу за локоть и настойчиво потянул ее с дороги.

– Пойдем под мост, – прошептал он. – Там нас никто не увидит. Я хотел бы побыть несколько мгновений с тобой наедине.

Они заползли под изгиб каменного моста. С обеих сторон берега росла густая трава. Клаудиус расстелил свой плащ, и они опустились на него.

– Я никогда не забуду это мгновение, – прошептал он и прижал свое лицо к волосам Пилы.

– Скульптура получается очень красивой, – заметила Пила, улыбнувшись.

– Скульптура? Именем всех богов, Пила, статуя сказочно красива и сделана рукой мастера. Однако я имею в виду тебя, как ты стояла там, будто созданная божественной рукой. Если бы ты знала, как сильно я извожусь по тебе, во мне горит огонь!

Она погладила его волосы и взяла его лицо в свои ладони. Ее голубые глаза были так близко от него, что он подумал, что в них можно отразиться, как в озере. Когда их губы соприкоснулись, Клаудиус начал дрожать. Это было не опьянение чувственностью, не буйство страсти, а глубокое чувство, охватившее его целиком.

Всегда, когда Пила касалась Клаудиуса, она ощущала, что находится в безопасности, что вокруг нее надежная защита. В его теле было столько жажды защищать ее, что Пила прижалась к нему. Он нежно откинул одежду с ее плеча и обнажил ее грудь. Когда он ласкал ее нежную кожу, ему казалось, что на его губах остаются соленые морские капли.

– А ты знаешь, что богиня любви Венера и бог войны Марс навечно связаны с богом огня Вулканом? – тихо пробормотал он. – Сеть из цепей, которую Вулкан накинул на любящих, навсегда связала их. Говорят, Венера – душа, а Марс – тело, Вулкан же – связующий элемент, огонь страсти.

– Ваши боги очень человечны, – заметила Пила. Его нежность чуть не лишила ее дыхания.

– Я хотел бы быть морем, ласкающим твои ноги, – сказал он.

– Насколько я знаю, богиня вышла из воды и рассталась с морем, когда ступила на землю.

– Тогда у моря неутолимая тоска по ней, как и у меня. – Он коснулся бедрами ее бедер, и Пила ощутила его бурное желание.

– Давай почувствуем огонь бога Вулкана, любимый Клаудиус, пусть Марс и Венера станут едиными.

Ее руки обвились вокруг него, лицо приблизилось к его лицу, и он почувствовал ее горячее дыхание. Их объятие было таким страстным и таким нежным, что оба забыли мир вокруг себя. В грубом океане насилия возник маленький островок блаженства.


Диодорос нервно шагал взад и вперед перед покоями своей супруги. Уже полчаса знаменитый египетский врач Нерем-Пта был у Атенаис. Диодорос решился на то, чтобы тот обследовал Атенаис и выяснил, почему она не родила ему сына, почему у нее вообще нет детей. Его семья начала насмехаться над ним, ведь он все еще не мог предъявить наследника. Он раздумывал, не отвергнуть ли ему Атенаис и не взять ли себе новую жену. Однако до этого он хотел услышать мнение специалиста. Не какого-либо, а знаменитого. Нерем-Пта был знаменит, потому что был личным врачом египетского царя Птолемея Восьмого, а после его бегства на Кипр – личным врачом Птолемея Девятого.

Нерем-Пта не торопился, и Диодорос совсем разнервничался. Казалось, что-то было не так. Наконец появился врач. Позади него шел помощник, который нес маленький сундучок с необходимыми медицинскими инструментами.

Диодорос держался, несмотря на то, что охотнее всего он задал бы тысячу вопросов. Нерем-Пта прошел перед Диодоросом и кивнул ему, чтобы тот последовал за ним в маленькую комнату. Только его помощник мог пройти за ними. Затем он закрыл дверь.

– Уважаемый Диодорос, твоя жена здорова, как только может быть здорова женщина, – начал врач без предисловий. – Я долго и тщательно обследовал ее и подробно расспросил.

– Расспросил? – осведомился Диодорос с неприятным удивлением.

– О да, это очень важно, чтобы определить ее месячный цикл.

– Ее – что?..

Нерем-Пта замолчал и откашлялся.

– Уважаемый Диодорос, природа женщины кажется сложной, если ее не знаешь. Но если посвящен в тайны, то все становится понятным. Тело женщины не всегда плодовито, как не всегда плодородна пашня зимой. Странным образом плодовитость женщин связана с месячным циклом. Однако с этим у твоей супруги все нормально.

– Но почему она не дарит мне наследника?

– Чтобы окончательно ответить на этот вопрос, я должен осмотреть также и тебя.

– Меня?

Диодорос подпрыгнул, и лицо у него покраснело от гнева.

– Что ты позволяешь себе? Хоть ты и знаменитый врач, ты не имеешь права сомневаться в моей мужской силе.

Нервность Диодороса не обескуражила Нерем-Пта. Он не утратил спокойствия.

– Ты хотел знать, в чем причина бездетности твоей супруги, Диодорос. Нравится тебе это или нет, в этом вопросе надо идти до конца. Так как твоя супруга явно здорова и полностью нормальна, есть только две возможности.

– И это? – спросил рассерженный Диодорос.

– Или ты не спишь со своей супругой, поэтому она просто не может зачать, или твои чресла бесплодны.

Диодорос резко ловил ртом воздух, и ему потребовалось несколько мгновений, чтобы прийти в себя. Он чувствовал себя глубоко обиженным, честь его была уязвлена. Он взглянул на врача. Однако тому вся проблема казалась совершенно нормальной.

– Что ты предлагаешь? – спросил он, овладев собой.

– Мне необходимо твое мужское семя, чтобы его исследовать.

Врач протянул Диодоросу маленькую мисочку.

– Тебе помочь или ты сделаешь все сам?

Диодорос, которому чувство стыда было абсолютно чуждо, покраснел.

– Подожди здесь, – сказал он смущенно и взял миску. Он покинул комнату и позвал Никандроса.


Ромелия беспокойно крутилась на своей постели. Уже несколько дней она чувствовала себя нехорошо. Ее желудок бунтовал. Она подозревала, в чем была причина ее нездоровья. Чтобы интенсивнее переживать радость любви с Клаудиусом, она принимала различные средства, возбуждающие половую активность. Она пила большое количество вина из гранатов, ела цветки с гранатовых деревьев, приготовляла себе микстуру из мяты, роз, красавки и перебродившего меда. В вино она добавляла анис и сок мака. Все это было хорошо для ее любовных игр, но плохо сказывалось на желудке. Голова у нее гудела, живот сводили судороги. Наконец ее вырвало прямо в постели.

Пила и Друзилла заторопились к ней. Однако Ромелия не хотела, чтобы кто-либо видел, как ей плохо. Срочно вызванный врач с сожалением и тревогой покачал головой.

– Диета, покой, сон, воздержание, – кратко прописал он и порекомендовал отвар из ромашки и шалфея.

С отвращением Ромелия оттолкнула чашку.

– Оставьте меня в покое, – взвизгнула она и натянула одеяло на свое исказившееся от боли лицо. – Друзилла, подожди перед дверью. Пила, принеси свежую простыню.

Испуганные служанки выскочили из комнаты.

– Я пойду за бельем, – сказала Пила. – Посиди здесь, может, у нее будет какое-либо желание.

– Я не думаю, вероятно, она заснет, а после этого ей станет лучше.

– По мне, так пусть какое-то время полежит. Тогда, по крайней мере, мы хоть немного отдохнем от нее, – прошептала Пила.

– Ты права. Я посижу пока здесь.

Вздохнув, Друзилла устроилась на скамейке перед спальней Ромелии.


Бельевая находилась в хозяйственном крыле виллы. Коридор, который вел в нее, был пуст, потому что большинство домашних рабов занимались на кухне.

Клаудиус пробирался на цыпочках, чтобы его не обнаружили. Несколько минут назад он видел, как Пила пробежала по коридору.

Пила открыла сундук, чтобы найти подходящую простыню для Ромелии. Когда она наклонилась, чтобы достать ее, она почувствовала, как кто-то крепко схватил ее сзади за бедра. Быстрым сильным движением она развернулась и стукнула коленкой мужчину в пах.

– Стой, стой! – испуганно крикнул Клаудиус и отскочил назад. – Ты что, хочешь сделать из меня евнуха?

– Клаудиус, – укоризненно и с облегчением воскликнула Пила. – Как ты сумел так незаметно подобраться ко мне? Для тебя это могло закончиться совсем плохо.

– Да, я вижу, что в моей защите тебе нет надобности, ты и сама можешь очень хорошо обороняться.

– Конечно, любой, кто нападет, горько об этом пожалеет. Никому нельзя тронуть меня безнаказанно.

Пила гордо откинула голову.

– Никому?

Она рассмеялась:

– Никому. А тебе можно только потому, что я это разрешаю.

– Посмотри-ка, у моего прекрасного лебедя острые зубы. Однако меня чрезвычайно успокаивает то, что никакая чужая рука не дотронется до тела, которое посвящено одному мне.

– Посвящено? Таинство брака для меня заказано навсегда, даже если бы я и мечтала об этом. Однако, в конце концов, я отдалась только одному тебе. Для меня это равносильно браку. Никогда я не буду тебе неверна.

Он обвил ее своими руками и внимательно посмотрел ей в глаза.

– Я тронут тем, что ты чувствуешь себя моей женой. Ну, мужчины не клянутся своим супругам в верности, это против мужской природы, но, клянусь, я многое отдал бы, если бы я мог это сделать, потому что меня не тянет ни к одной другой женщине, будь она богатая патрицианка или гетера. Все телесные радости я могу переживать только с тобой, и я понял, что радости любви невероятно увеличиваются, если в них присутствует сердце.

– Почему же ты тогда не верен мне?

– Сердцем я верен тебе, охотно я был бы верен тебе и телом, однако, если я уйду от Ромелии, я должен буду покинуть также и тебя. Потом моей дальнейшей судьбой будет распоряжаться Лентулус.

Он подтащил Пилу к стопке белья, сложенного в углу на полу, бросился на спину и попросил ее сесть на него как всаднице. Она наклонилась к нему и поцеловала его.

– Богам было угодно, чтобы нашу судьбу определяли другие люди, мне ненавистно то, что я сам себе не господин, – продолжил Клаудиус. – Хотя я и не раб, как большинство других гладиаторов в школе, все же у меня нет свободного выбора, я ничто, игрушка могущественных людей. – Его руки нежно гладили бедра Пилы.

– Раньше я полагала, что Норны, богини судьбы, определяют мою жизнь, теперь я должна признать, что есть другие люди, распоряжающиеся моей судьбой.

– Видишь, мы с тобой отчасти похожи друг на друга. Что будет, если мы на один момент возьмем нашу судьбу в свои руки и насладимся радостью этого мгновения?

Он обнял бедра Пилы и нежно прижал их к своим возбужденным чреслам.

– Сделай меня счастливым на одно это мгновение, – пробормотал Клаудиус. – Без тебя моя жизнь пуста, как старая амфора, наполни ее медом и нектаром, вином и миртом, и смотри мне при этом в глаза.

Пила засмеялась:

– При этом я должна признать, что мужчины-римляне охотнее смотрят на спины своих партнерш.

– Смотри-ка, ты очень образованна, так часто делают с гетерами. Зачем мне смотреть в их бессмысленные глаза? Ты – моя любимая, моя жена, ты говоришь со мной глазами, через твои глаза я могу заглядывать в твое сердце.

Пила не ответила. Ее дыхание убыстрилось. На этот раз она взяла инициативу на себя, и ее руки гладили стонавшего от страсти Клаудиуса. Они не отрывали глаз друг от друга. Клаудиус чуть приподнялся, и Пила прижала свой лоб к его лбу.

– Я люблю тебя, – прошептала она и нашла его губы.

Клаудиус не разжимал рук. На высшей точке их объятий Пила опустила свою голову на его плечо. Она закрыла глаза, будто не хотела пробуждаться от чудесного сна.

– Мы крутимся здесь на грязном белье, как две собаки в течке, – заметила она тихо, – но мне бы так хотелось всю ночь делить постель с тобой!

– Мне тоже, – ответил Клаудиус. – Почему бы нам этого не сделать?

– Не получится. Я делю комнату с Друзиллой, она заметит, если я уйду.

– Ты можешь ей доверять?

– Я не знаю. До этого она действительно была моей единственной поверенной. Однако в последнее время я поняла, что не могу доверять никому. Это слишком опасно.

– И все же я хотел бы целую ночь держать тебя в своих объятиях. Приходи в мою комнату, там нам никто не помешает.

– А если придет Ромелия?

– О нет, Ромелия велит мне приходить к ней. В мою комнату она не заходит. Она не опускается до этого.

– Тогда хорошо. Я попытаюсь выскользнуть тихо, тайком.

– Обещаешь?

– Я не могу обещать, но постараюсь сделать что смогу. – Она обвила своими руками его шею.

– Ради такой ночи я готов умереть, – прошептал Клаудиус ей на ухо.

– Момент кажется благоприятным. Ромелии нездоровится. Она испортила себе желудок. Я думаю, что у нее вряд ли появится аппетит, даже на тебя.

– Замечательно! Да помогут нам боги!


Диодорос был очень образованным, но также и очень суеверным человеком. В важных вопросах он доверял оракулу, который выражал себя в шуме листвы или в предсказаниях пифии. Он верил в гадание по дубам и камням.

На этот раз он решил спросить оракула в храме Аполлона на форуме в Помпеях, потому что на кону стояло слишком многое.

Диодоросу понадобилось время, чтобы прийти в себя от шока, случившегося с ним после диагноза, поставленного ему египетским врачом Нерем-Пта. В том, что у него не было наследников, виновата была не Атенаис, а он сам. Это было самое жестокое унижение, какое мог пережить мужчина. Несколько дней он уединялся, не хотел видеть ни супругу, ни Никандроса.

Он не выходил из дома, не посещал спортивную площадку, только тупо смотрел перед собой. Наконец он взял себя в руки и отправился за ответом в храм.

Оракула можно было спрашивать раз в месяц, и Диодорос пришел с жертвенными дарами и хорошо набитым кошельком. Жрец протянул ему свинцовую дощечку, на которую он должен был нанести свои вопросы. Свинцовую дощечку забрали, и на ее задней стороне нацарапали инициалы Диодороса. Затем он бросил дощечку в бронзовый котел, где уже лежало много других дощечек. Он терпеливо ждал. Жрецы отнесли котел в маленькую комнату, где сидела жрица. К комнате никому не дозволялось приближаться. Только по зову жреца спрашивающих поодиночке приглашали войти. Они должны были встать на колени перед каменным занавесом, затем пифия отвечала.

Диодорос был гордым человеком, и церемония казалась ему слишком унизительной. Однако он должен был пройти через нее, все его будущее зависело от этого.

Жрец выкрикнул его имя, и Диодорос поднялся. Он встал на колени перед гротом с тремя отверстиями и склонил голову. Сначала он слышал лишь странный вой, как будто ветер проносился через очаг. Шум оформился в слова, и раздался голос, не похожий на человеческий.

– Облака приходят, облака уходят. Я вижу ветер, дующий над лугом, пестрые цветы медленно двигаются, на них опускается мотылек. Не чужой, не друг, его призвал глава Аттики. Мотылек улетает. Я вижу луг.

Голос затерялся в вое ветра.

Жрец знаком велел ему подняться и покинуть оракула. С ослабевшими коленями Диодорос отправился домой. Он должен был подумать о словах оракула. Ночью он увидел беспокойный сон. Он бежал по лугу, на котором цвели пестрые цветы, однако когда он внимательнее присмотрелся к ним, то обнаружил, что каждый цветок имеет форму человеческого лица. Одно из этих лиц принадлежало Атенаис. Он заторопился к ней, но ветер повернул головки цветов в другом направлении. Напрасно он протягивал свою руку к цветку с лицом Атенаис.

В воздухе кружил мотылек, и он опустился на цветок с лицом Атенаис. У мотылька были большие пестрые крылья, но тело у него было человеческое. Диодорос присмотрелся внимательнее. Маленькая фигура мотылька не была ему чужой, но он не знал, откуда ему знакомо это крошечное создание. Потом подул ветер, и мотылек снова улетел. Однако Диодорос остался сидеть на лугу. Он все еще, казалось, был там, когда проснулся весь в поту. Он растерянно огляделся. Забрезжило утро и отбросило тени в его комнату. Что означал этот сон?

Оракул тоже говорил о луге с цветами и мотыльке, но, кто же это был, «не чужой, не друг», которого призвал глава Аттики?

Диодорос перевернулся на живот и подпер голову руками. Аттика была областью в Греции, ее столицей были Афины.

Имя его жены было Атенаис, то есть происходившая из Афин… «Не чужой, не друг» овладевает Аттикой. Речь шла об Атенаис. На цветок опускался мотылек, мотылек оплодотворяет цветок. Нет, это был не он, Диодорос, кто же тогда этот мотылек? «Не чужой, не друг».

Внезапно он вскочил на ноги. В этом сне ему раскрылся смысл слов оракула. Он заторопился, велел запрячь экипаж и поехал в Помпеи, где жила семья его отдаленного родственника. Несколько бурно он потребовал входа в дом, и когда он увидел позади своего дяди его хорошо выглядевшего и молодого сына, который смотрел на гостя с таким же удивлением, как и его отец, Диодорос знал, что он у цели. Он схватил молодого мужчину за руку.

– Салонмус, оракул избрал тебя, сопроводи меня к моему дому, ты будешь производителем моих детей.


Комната для гостей, в которой жил Клаудиус, была скромной, но чистой и удобной. Большую часть комнаты занимала широкая деревянная кровать. Маленькая скамеечка, деревянный стул, сундук, на котором стояли таз для умывания, кувшин с водой и масляная лампа, завершали скромную обстановку. Через небольшое окно с искусно изготовленной решеткой проникал матовый свет сумерек.

Пила спешила по темному переходу. Боги, должно быть, действительно были с ними, потому что Ромелия поместила Друзиллу перед своей спальней, чтобы та в случае необходимости ночью была рядом. Пила осталась одна. Она заботливо подготовилась к ночи, старательно вымылась в бассейне для рабов и заплела волосы, сбрызнув их до этого душистой водой. Затем она набросила на себя легкую тунику и легла на постель. Пила подождала, чтобы в комнатах у рабов наступила тишина, затем поднялась и побежала к гостевому крылу. Тихонько она постучала условное количество раз в дверь Клаудиуса и подождала с бьющимся сердцем.

Клаудиус открыл дверь и заключил Пилу в объятия.

– Любимая, – пробормотал он и покрыл ее поцелуями. Все забыв, они отдались бурным ласкам. Только постепенно ей удалось освободиться из его объятий. Она улыбнулась.

– У нас еще целая ночь впереди, – прошептала она.

– Если бы это мгновение могло перейти в вечность, – ответил Клаудиус, неохотно разжавший свои объятия.

Пила присела на край его кровати. Изящным движением она сбросила одну сандалию. Очарованный Клаудиус наблюдал за ней. Он сел на скамейку, чтобы смотреть, как она раздевается. Пила изменила позу и перекинула ногу на ногу, рукой она приподняла одежду до колена, чтобы развязать вторую сандалию. Ремешки были узкими и светлыми, ее кожа блестела в сумерках комнаты. Клаудиус снова не мог отделаться от чувства, что Пила светится как бы изнутри мягким рассеивающимся светом, как божественное создание. Когда она наклонялась вперед и развязывала сандалию, ее платье соскользнуло с плеча и обнажило одну из ее прекрасных грудей. Клаудиус подавил стон и зажал свои руки между коленями. Ему хотелось вскочить и заключить ее в объятия, но он не мог оторвать глаз от созерцания этого несравненного зрелища.

Пила поднялась, при этом обнажилось ее второе плечо. Рукой она придерживала тонкую материю над своей грудью. Повернулась. Медленно одежда соскользнула с нее и стала видна вся ее спина. В игре теней он увидел нежную линию ее позвоночника, переходившую в плавную округлость бедер. Сейчас ее силуэт четко обрисовывался на фоне четырехугольника окна. Она опустила руки, и вместе с ними мягкая ткань скользнула вниз, как вода в источнике. Потом она протянула к нему руки, и глаза ее устремились навстречу его глазам.

Клаудиус, затаив дыхание, следил за этими чувственными движениями. Никогда до этого он не видел ничего более прекрасного, и ему показалось, будто он попал на вершину Олимпа, потому что на земле не могло существовать такого божественного очарования.

Он упал перед ней на колени. Он обхватил ее мягкие округлости руками и прижал лицо к ее лону, втягивая в себя аромат ее женственности. Он не пытался подавить дрожь, охватившую его тело.

Пила наклонилась, чтобы приласкать пальцами его голову. Она нежно гладила его волосы, затылок, лопатки. Ее ласкающие руки двигались по его плечам и мускулистым рукам. На одно мгновение она прижала его руки к своим бедрам, чтобы потом нежным нажатием повести их вверх по своему телу.

Клаудиус чувствовал ее нежно округлившийся живот под своими руками, ее упругую и одновременно мягкую грудь. Он нежно ласкал ее тело, пока кончики ее пальцев гладили его руки.

Его губы следовали за его руками от ее лона к теплому животу.

Он ощутил ее легкую дрожь, которую вызвал своими прикосновениями, и приглушенно застонал. Ее руки легли на его локти и мягким нажатием побудили его подняться.

Он стал покрывать нежными поцелуями все ее тело, кончиком своего языка касаясь ее нежно-розовых сосков.

Между обоими царило глубокое молчание, любое слово могло бы прервать таинство этого момента, поэтому никто из них не произносил ни звука, в этом их чувство было едино.

Медленно, не разжимая объятий, они опустились на край постели. Так они и сидели, прижавшись друг к другу, ее руки лежали на его плечах, а он гладил ее спину.

Она слегка выпрямилась и наклонила голову. Твердые соски ее грудей ускользнули от его губ. Он почувствовал легкое дрожание ее груди и скользнул губами к ее стройной шее, а потом пощекотал зубами кончик ее уха.

Дыхание Пилы стало прерывистым, возбуждение полностью захватило ее. Она упивалась каждым мгновением его нежности. Ее чувства следовали по горячей тропе, которую его поцелуи оставляли на ее коже. Она облизала губы кончиком языка, иначе ее горячее дыхание грозило вот-вот иссушить их. Нарочитая медлительность его поцелуев усиливала ее наслаждение.

Клаудиус стонал от страсти. Кровь болезненно пульсировала в его чреслах. И он искал губы Пилы, чтобы остудить сжигавшее его желание.


От избытка счастья Пила улыбнулась.

Его взгляд скользил от ее стройной ступни, которую она поставила на простыню, по ее длинным белым ногам до золотого треугольника между ее бедрами.

Он судорожно вздохнул и призвал себя не терять голову. Он не хотел нарушать волшебство момента, он впитывал в себя эту картину, которую никогда в своей жизни не забудет, так же как те мгновения, когда он наблюдал за Пилой в мастерской скульптора. Это было не только тело красивой женщины, это была странно чувственная и одновременно неосязаемая аура женственности, которая окружала это тело.

Для Клаудиуса овладевать женщиной было само собой разумеющейся составляющей повседневной жизни, и он принимал это как должное. Однако с тех пор как полюбил Пилу, он почувствовал глубокий смысл соединения двух тел. Близость возбуждала в нем невероятно сильный душевный отклик. Это не была плотская страсть, побуждение расслабить свои чресла – он почти боялся проникнуть в это прекрасное тело, повредить его, причинить ему боль.

Он подошел к кровати. Теперь он был близко от ее лица и смотрел в ее голубые глаза. По спине у него пробежал холодок, как будто он падал в пропасть. В этих прекрасных глазах был второй мир, мир Пилы. Он хотел познакомиться с ним, он хотел жить в этом мире.

Медленно Клаудиус наклонился над любимой, и его грудь коснулась ее груди. На мгновение он замер, наслаждаясь полной блаженства дрожью, которая пронзила его при этом прикосновении. Дыхание Пилы также убыстрилось, и он ощутил его на своем лице. До его околдованного сознания наконец дошло, что перед ним лежит не божественное сказочное существо, а зовущее и соблазнительное тело реальной и любимой женщины. Ничего больше не осталось от детской робости и стыдливости, которые раньше удерживали Пилу. Любовь пробудила желание также и в ее теле, желание соединить их тела и их души. Внезапно ему стало ясно, что, проникнув в ее тело, он одновременно проникнет и в ее душу. Он будет там, в ее мире, за этими голубыми глазами.

Клаудиус перенес свой вес на левую руку, пока его правая рука нежно скользила по телу Пилы. Когда он почувствовал между своими пальцами мягкие волосы на ее лобке, он замер. Он просунул руку под бедра Пилы и приподнял их, и Пила подалась ему навстречу, желая соединиться с ним. Она обвила его тело одной рукой, опираясь второй на подушку. Ее губы приблизились к его губам. Клаудиус почувствовал дрожь, которую Пила пыталась подавить. Но на этот раз это была дрожь не от страха, а от охватившего ее желания. Их тела слились воедино в то же мгновение, когда их губы встретились в поцелуе.

Подобно волне, сильное тело Клаудиуса двигалось на ней. Он касался ее кожи своей, но не давил на нее, оставляя ей пространство для дыхания. Он ощущал, как она стремится к нему, как она принимает в себя его толчки. Он услышал ее тихий стон. Она бормотала какие-то слова, которые он не мог понять, она приподнималась к нему, а он опускался к ней, их тела образовывали единство, подобное собственному миру. Ее лоб прижимался к его шее, в то время как его рука поддерживала ее бедра. Ее кожа была влажной от напряжения, а дыхание становилось все горячее. Она обняла его свободной рукой и мягким нажимом своей ладони на его спине дала понять, что он должен увеличить темп. Он посмотрел на ее светлые волосы, которые мягко блестели в сумеречном свете, и глубокая нежность охватила его. Она хотела его! Она хотела его добровольно, она отдавалась ему от глубокой, бесконечной любви. Он утихомирил свою страстную тоску по ней, обняв ее тело, прижав ее колени к своим бедрам, а свои губы к изгибу ее шеи. Он чувствовал, как бьется ее сердце, как пульсирует кровь под нежной кожей. Она была такой теплой и мягкой, такой живой и желанной.

Ночь опустилась над любящими, и они растворились в темноте. Так же, как их контуры сливались друг с другом, сливались и их тела и души. Они не могли оторваться друг от друга, таким сильным было между ними притяжение. Пила с удивлением ощутила сладкую боль от соединения с ним, боль, стремившуюся к завершению. Каждое его движение еще более усиливало это ее желание, как море, волна за волной оно наполняло пустой сосуд. Этим сосудом было ее тело, до этого пустое, одинокое. Теперь оно исполнилось чувства, желания, любви. Она ощутила, что ее волнение нарастает, как поднимается уровень воды в бурной реке, и скоро наступит момент, когда давление воды разорвет сосуд.

Сильные волны желания накатывали на нее, и она, как утопающая, крепко вцепилась в Клаудиуса. Пульсация ее крови передалась ему. Оба впали в опьяняющий восторг, замутнивший их сознание, и стремились достичь пика, который освободил бы их от невыносимого напряжения. В них пылал огонь. Огонь, зажегший их мир. Его нельзя было больше затушить, он раздирал их подобно лаве, сопровождавшей выход бога Вулкана из его горы. Клаудиус взорвался. Вскрикнув, он прижал свои чресла к ее лону, и боль напряжения пронзила его тело. Оно отняло у него силы, его руки откинулись, и, задыхаясь, он содрогнулся.

Пила отбросила голову на подушку и выпрямилась. Она чувствовала, как волны его страсти смыли все плотины и влились, подобно лаве, в ее тело. Крик, возникший в ее животе, понесся на улицу в ночное небо.

На небосводе сверкали бесчисленные звезды. Вселенная казалась совсем близко. Клаудиус нежно погладил лицо любимой, почувствовал на своих пальцах влагу.

– Ты плачешь? – спросил он обеспокоенно.

– Да, – выдохнула она. – От счастья.


Ранним утром Атенаис вместе с Акме прибежала к Ромелии. Друзилла не хотела пускать посетительницу, но Ромелия попросила ее впустить.

Атенаис с сочувствием посмотрела на Ромелию. Та лежала на постели, белая, как простыни под ней, руки бессильно свисали, взгляд блуждал по красочному потолку комнаты.

– Я безутешна, потому что не могу тебе помочь, дорогая подруга, – посетовала Атенаис и похлопала по холодной руке Ромелии, – но ты отказываешься от любых лекарств. Моя рабыня Акме составила несколько порошков, которые тебе определенно помогут, поверь.

– Оставь меня в покое с этими порошками. Мое тело и так уже достаточно отравлено, надо, чтобы все вышло из него. Меня рвало несколько раз, и теперь во мне больше нет ничего, что могло бы мне повредить.

Атенаис скривила лицо.

– Ты должна снова набраться сил. Тебе не хватает сытного обеда из пшеницы и мяса, и…

– Ах, прекрати, в желудке у меня все дергается, расскажи мне лучше что-нибудь приятное, отвлеки меня от плохого настроения.

– О, есть кое-что, о чем я тебе еще не рассказывала, – радостно вырвалось у Атенаис, и она понизила голос. – Меня обследовал египетский врач, потому что я не могу подарить моему супругу детей. Только представь себе – он установил, что я полностью здорова.

– Нет! Как так?

Атенаис хихикнула.

– Совсем наоборот, пашня, кажется, хорошо подготовлена. Ты была полностью права. Приятные часы, проведенные с твоим красивым гостем, действительно пошли мне на пользу.

– Смотри-ка, а сначала ты жеманилась и охотнее доверяла богам.

– Боги также внесли свой вклад. Мое тело теперь готово зачать ребенка.

– Так почему же ты до сих пор не забеременела? – спросила Ромелия.

– Потому, что дело в Диодоросе, его жизненные соки не годятся, сказал врач.

– Ах, вот в чем дело, – пробормотала Ромелия, – знала бы я только.

– О чем ты говоришь?

– Ах, ни о чем, дорогая подруга. Конечно, я тоже думала, почему с наследником у Диодороса не получается. Теперь я понимаю, что все дело в его странной связи с Никандросом.

– Я не понимаю, при чем здесь Никандрос?

– Ну, как при чем? Боги устроили так, что мужчина должен соединяться с женщиной, все остальное не по воле богов и, помимо того, нездорово. То, что он тратил свои соки только на Никандроса, сделало его больным. Его жизненные соки прогоркли.

– Неужели это правда? – удивилась Атенаис. – Но у многих мужчин находятся на воспитании мальчики.

– На воспитании? Не заставляй меня смеяться. Греческие мужчины не умеют обращаться с женщинами, поэтому берут себе мальчиков. Твой муж хоть однажды спал с тобой так, как это делал Клаудиус?

Взгляд у Атенаис прояснился.

– Клаудиус? О, нет, так, как Клаудиус, нет. Если бы он был таким, как Клаудиус…

– …то он давно бы имел наследника. Но что же теперь делать?

– Все совсем просто, в Помпеях живет дядя моего супруга со своей семьей, у него есть сын по имени Салониус. Салониус еще молод и…

Атенаис снова хихикнула.

– …он действительно хорошо выглядит, и он почти такой же мужественный, как Клаудиус.

– И он должен?..

Атенаис с усердием кивнула.

– Да. Диодорос взял его в наш дом и представил мне. Он принадлежит к семье Диодороса. И этот самый Салониус должен зачать детей, которых Диодорос потом признает своими.

Ромелия, потеряв дар речи, смотрела на Атенаис. Ну и нравы у этих греков!

– Ты хочешь сказать, что ты больше не будешь ночевать с Клаудиусом?

Атенаис схватила руку Ромелии.

– Я тебе очень благодарна за твою бескорыстную помощь, дорогая Ромелия. Ты действительно помогла мне. Теперь я с радостью отдамся кузену моего супруга и надеюсь, плод наших стараний начнет расти у меня в животе. Мне не нужно будет больше тайком прокрадываться в твои покои, и ты не должна больше усыплять мою служанку. Я совершенно официально буду лежать рядом с Салониусом.

Ромелия снова упала на подушки. Ах, вот как. Она развлеклась, теперь Клаудиус ей больше не нужен, и Ромелия тоже.

– Я желаю тебе много радости, – сказала Ромелия колко, и ее взгляд, страдающий и бессильный, снова скользнул к потолку. – Оставь меня теперь одну, я хотела бы заснуть.

– Мне жаль, что я перенапрягла тебя своими рассказами, – поторопилась заверить ее Атенаис.

– Нет, нет, – слабо возразила Ромелия. – Это было очень интересно, но сейчас мне срочно нужен покой.

Атенаис поднялась.

– Я желаю тебе скорейшего выздоровления. Вот здесь я принесла тебе бутылочку с вином и натертой змеиной кожей, это снова поставит тебя на ноги. – Она поставила бутылочку на стол.

Когда Атенаис исчезла в дверях, Ромелия вскочила со своего ложа и в бешенстве швырнула бутылку в стену.

– Жалкая отравительница! Предательница! Не показывайся мне больше на глаза, – бушевала она.


Теперь Клаудиус был только для нее одной, совсем для нее одной, теперь он может, наконец, ее похитить, ей хотелось пережить наконец-то нечто волнующее. Она позволит Клаудиусу похитить себя. Они бросятся в полное приключений бегство. И в моменты высшей опасности она будет лежать в его объятиях, тело ее будет покрываться гусиной кожей. Она будет ощущать упоение смертью и страстью, страхом и чувственным восторгом. Это должно произойти сейчас, немедленно, она не хотела больше ждать ни одного мгновения.

Ромелия вскочила с постели и распахнула дверь своей комнаты так, что Друзилла от неожиданности свалилась со скамейки.

– Оставайся лежать, ты, кусок сала, – заорала Ромелия и помчалась с развевающимися одеждами по коридорам в гостевое крыло виллы.

Не постучав, она открыла дверь в комнату Клаудиуса и окаменела.

Она увидела его широкую спину и его сильные руки, в которых лежала женщина. Пила! Крик ужаса Ромелии перешел в бешеный вой.

– Ты, жалкая, фальшивая змея! – закричала она и схватила Пилу за волосы. Мощным толчком взбешенная хозяйка вытащила несчастную из постели Клаудиуса. Пила сильно стукнулась, упав на пол, где небрежно была брошена одежда Клаудиуса, сверху лежал его пояс с коротким кинжалом. Ромелия выхватила кинжал из ножен и занесла его, чтобы пронзить Пилу. Одним движением Клаудиус схватил Ромелию за руку.

– Не делай себя несчастной, – крикнул он.

– Это моя рабыня, я могу делать с ней все, что захочу, – закричала Ромелия в бешенстве. – Я убью ее, я убью эту жалкую проститутку!

Она боролась с Клаудиусом за нож в своей руке, не выпуская из другой волосы Пилы. Сильным движением она нанесла Клаудиусу рану в руку так, что он на мгновение отшатнулся. Этот момент Ромелия использовала. Сильным ударом она отсекла косу Пилы. В то время как Пила в ужасе закричала и слишком поздно защищающе подняла свои руки к голове, Ромелия разразилась победными криками. При этом она махала волосами Пилы, как трофеем, в воздухе.

На шум прибежала стража. Они теперь толпились в дверях комнаты для гостей.

– Возьмите эту жалкую рабыню. Она на меня напала. Немедленно отправьте ее на арену, я хочу видеть, как она умирает.

Стражники грубо схватили лежавшую на полу Пилу и подняли ее.

– Клаудиус! Помоги мне! – закричала Пила, перепугавшаяся до смерти.

Однако Клаудиус остался стоять, лицо у него окаменело, как маска. Не произнося ни слова, он смотрел на Пилу, которую стража вытаскивала из комнаты.

– Клаудиус, помоги! Помоги же мне! – звучали в его ушах ее крики.

Он, однако, обнял Ромелию за плечи и притянул ее к себе.

– Успокойся, Ромелия, Пила не стоит того, чтобы из-за нее ты теряла контроль над собой. Где же твое холодное благородство? Ложись ко мне, я хочу немного тебя утешить.

Для Пилы, которая услышала эти слова, они были подобны ударам плети.

– Клаудиус! Да что ты говоришь? Ты предатель! Клаудиус!!!

Ее отчаянные крики раздавались по всему дому. Ноги ей отказали, и стража волокла ее по грубому полу в хозяйственном крыле, чтобы надеть на нее цепи и отправить в катакомбы арены в Помпеях.

Глава 11

Бегство

Клаудиус крепко схватил Ромелию за плечи и без всякой нежности толкнул ее на свою постель. Он набросился на нее так, что почти ее придушил. Ее изящное тело полностью исчезло под мускулистым телом Клаудиуса. Почти с жестокостью он прижал свои губы к ее рту.

– Где ты была, прекрасная женщина? Почему ты больше не звала меня к себе? – пробормотал он рядом с ее ухом и с силой придавил ее к матрасу. – Я думал, ты больше не желаешь меня.

У Ромелии чуть глаза не вылезли из орбит. Она вообразила, что ее придавила скала.

– Я… я… не могу дышать, – пожаловалась она.

– О да, я ревную к воздуху, которым ты дышишь, прелестная красавица. Я ревную ко всему, к воде, которая жемчужинами сверкает на твоей коже, к ветру, который тебя обвевает. К солнцу, которое тебя целует.

– Дай… дай же мне… вздохнуть, – из последних сил Ромелия подвинула голову в сторону и глотнула воздуха. – Что же ты делаешь, безумец?

Еще до того, как Ромелия оправилась, Клаудиус снова накинулся на нее и втиснул свое колено у нее между ног.

– Да, я обезумел из-за тебя, ты совсем свела меня с ума своей чувственностью, я так желаю тебя, а ты заставляешь меня крутиться, как рыбу, выброшенную из воды. Ромелия, почему ты это сделала, разве ты не была всегда довольна мной?

– Да… была.

– Тогда позволь мне любить тебя, позволь нам насладиться игрой, как раньше, чтобы я не должен был довольствоваться низкими женщинами. Я хочу только тебя… тебя… тебя!

Клаудиус с силой тряхнул нежное тело Ромелии.

– О, ты такой дикий, такой страстный, – ахнула она, и дрожь блаженства пробежала по всему ее телу. – Докажи мне свою любовь и похить меня наконец. – Она обвила своими руками Клаудиуса и была близка к обмороку, потому что едва могла дышать.

– Да, дорогая, это будет так хорошо, ведь мы предназначены друг для друга, еще никогда я не ощущал такой страсти, когда был с женщиной. У тебя то же самое?

– Да, да, – захрипела она, – приподнимись, пожалуйста.

– Нет, я хотел бы вечно держать тебя в своих объятиях и никогда не выпускать снова.

– Ты такой грубый, – простонала Ромелия.

– Тебе это не мешает, полагаю, я заметил, что прежде тебе это всегда нравилось.

– Нра… ви… лось… ты меня убьешь.

– Я хотел бы умереть с тобой, я теряю разум в твоих руках.

– Но я… не хочу… умирать! Я хочу с тобой бежать.

Клаудиус оперся на руки и посмотрел в лицо Ромелии. Глаза у нее налились красным, губы посинели. Жестокая улыбка промелькнула у него на губах.

– Хорошо, тогда мы убежим. Сегодня ночью.

Он скатился с ее тела и вытянулся рядом с ней. Ромелия согнулась и откашлялась. Ей потребовалось некоторое время, чтобы отдышаться и ответить.

– Я была больна, Клаудиус, это не имело ничего общего с тобой, мой желудок взбунтовался. Я и не подозревала, что ты это воспримешь так близко к сердцу.

– А ты думаешь, с кем ты имеешь дело? Я гордый мужчина, и мне не нравится, когда женщина обманывает меня. Итак, ты была больна? У тебя еще есть боли?

Он резко надавил рукой на ее живот. С криком боли Ромелия снова согнулась.

– Нет, любимый, не стоит об этом говорить, – простонала она.

– Я спрашиваю только, вынесешь ли ты тяготы бегства? – лаконично поинтересовался Клаудиус.

Ромелия бросилась к нему и обняла его за шею.

– Конечно, вынесу, я всегда этого желала, каждую ночь я мечтала о том, чтобы ты похитил меня, украл, как сатир[6] менаду,[7] которая спала под деревом, и чтобы потом ты желал меня каждой клеточкой своего тела.

– Так и есть, прекрасная Ромелия. – Он схватил ее тонкую шею обеими руками. – Я схожу с ума, когда я держу тебя в своих руках, я теряю разум, когда я чувствую тебя рядом.

Он надавил своими пальцами, и Ромелия в панике распахнула глаза. Язык у нее высунулся изо рта. В отчаянии она пыталась освободить шею от его рук. Наконец Клаудиус отпустил ее. Он рванул ее с постели, бросил животом на свои колени и приподнял ей юбку, обнажая ее ягодицы.

– Это излюбленная игра в лупанариях – подогревать страсть наказанием.

Он сильно ударил своей ладонью по ее ягодицам, другой рукой он крепко удерживал ее. Ромелия громко икнула, что побудило Клаудиуса нанести ей следующие удары.

– Скажи, разве ты не чувствуешь при этом восторг? – спросил он и продолжил свою игру. Его удары горели на коже Ромелии, она крепко вцепилась в простыню.

Клаудиус довольно усмехнулся.

– Прекрати, ты делаешь мне больно, – пожаловалась она.

– Я еще только начал. Разве ты такая неженка? И это всего лишь моя рука. Подожди, я возьму для этого мой пояс, он сделан из кожи бегемота, ты же не хочешь испортить мне маленькое удовольствие…

– Нет, о, мне это доставляет наслаждение, мне это нравится, – заверещала она.

– Я же это знал.

На нее посыпались следующие удары.

– Я знал, что в постели мы подходим друг другу. Тебе нравится, когда тебя насилуют, ты хочешь ощущать на себе более сильного, не правда ли? Ты думаешь, что борьба на арене – шутка, я ведь недаром лучший гладиатор в Риме.

Резким движением он сбросил Ромелию со своих колен на пол. Вскочил, выхватил свой короткий меч из ножен и приставил острие клинка к горлу Ромелии. Ногой он наступил на ее тело и прижал его к полу.

В смертельном страхе она смотрела на него. Он стоял над ней, большой и могучий, прекрасный, как Марс, с холодным лицом и обнаженным мечом. Она чувствовала острие меча на своей шее и подозревала, как чувствует себя противник, которого победил Клаудиус.

Какой же это мужчина!

Похоть, страх и боль заставили ее задрожать, но она не могла отвести своих глаз от него. Даже если это было последнее, что она видела в своей жизни, она была готова испытать это.

– Я хочу сделать все, что ты прикажешь, могучий Клаудиус, – выдохнула Ромелия. Его лицо было серьезным, суровым, жестоким. Его рука ни мгновения не дрожала и мускулы играли.

Презрительная ухмылка исказила рот гладиатора.

– Здесь нет никого, кто поднимет большой палец вверх или опустит вниз, – проговорил он саркастически.

– Я покоряюсь тебе, – взвизгнула Ромелия. Клаудиус снял ногу с ее тела и убрал меч. Он снова воткнул его в ножны и небрежно бросил на одежду, лежавшую на полу.

– Итак, тогда внимание, прекрасное дитя, – сказал он и наклонился к ней.

Ромелия присела на полу и кивнула.

– Сейчас ты соберешь маленький узелок с одеждой, – она должна быть простой и скромной, – и темный плащ, который ты надевала в храм Вакха. Тебе нельзя бросаться в глаза. В мешочек ты вложишь деньги и украшения, никакой посуды, ничего тяжелого, поняла?

Ромелия без слов кивнула.

– Этот узелок ты упакуешь сама, а не твои служанки, они ничего не должны заметить, веди себя сегодня, как всегда. Вечером ты отошлешь Друзиллу спать, лучше всего дай ей снотворное, как той египетской рабыне, затем ты выскользнешь из имения. Приблизительно в одной миле отсюда стоит старое оливковое дерево, рядом с храмом Вулкана, в этом дереве есть дупло, ты положишь в него свой узелок. Затем ты направишься в Пицентию. В двух милях от города находится постоялый двор, не особенно комфортабельный, но там не задают вопросов, ты остановишься в нем и подождешь меня.

– Но… но… я думала, ты похитишь меня отсюда…

– Чтобы меня закололи твои охранники? Я думал, что ты более сообразительна, дорогая Ромелия.

Она опустила голову и не двигалась. Пока Клаудиус говорил, он оделся и ходил теперь по маленькой комнате взад и вперед.

– Я приобрету двух мулов, упакую твой спрятанный узелок и похищу тебя из таверны. Из Пицентии мы попадем на Виа Аппиа, поедем в Брундизиум, где сядем на корабль. В Брундизиуме ты сможешь сама выбрать, куда мы побежим.

Ромелия молча слушала его. Все звучало очень разумно и толково. Слуги заметят ее бегство только на следующее утро, тогда они уже будут на пути в Брундизиум.

– Но не опасно ли ехать по Виа Аппиа? – осмелилась возразить она.

– Нет, если ты выберешь одежду простой женщины, а я оденусь как ремесленник, мы в суматохе не бросимся никому в глаза. Важно, чтобы ты взяла достаточно денег. Я должен подкупить капитана и разных стражников по дороге. Может быть, мы должны будем покинуть Виа Аппиа, на мулах мы будем двигаться вперед быстрее.

– А почему мы не возьмем экипаж?

– И обратим на себя внимание? Только богатые люди ездят в быстрых экипажах. На некоторое время ты должна будешь довольствоваться ролью скромной жены ремесленника. Или же ты не можешь этого?

– Нет-нет, могу, – поторопилась заверить его Ромелия, – это, в самом деле, очень волнующе.

– Еще бы, такое приключение бывает не у каждой женщины, можешь мне поверить. Путешествовать на носилках или в экипаже не искусство. Каждый прохожий может сказать, когда ты проезжала мимо. Семья ремесленника на мулах, наоборот, не бросается в глаза, потому что сотни подобных путешествуют днем по Виа Аппиа.

– Ты не только красив и мужественен, ты еще и умен, – признала Ромелия.

Клаудиус самоуверенно улыбнулся.

– Конечно. Или ты думаешь, я умею только бороться, я уже давно придумал план, чтобы в случае нужды немедленно воспользоваться им. Для подобного похищения требуются не только мускулы, но и голова.

Ромелия медленно поднялась, не отрывая от него своего томного взгляда.

– Я поражена, – пробормотала она. – Однако скажи мне, почему я должна спрятать узелок до этого.

– Почему? – Клаудиус с высокомерной миной посмотрел на нее. – Разве мы должны терять состояние прямо в начале нашего побега? Ты лишь слабая женщина, и этот постоялый двор не пользуется хорошей репутацией, несколько часов рядом с тобой не будет мужчины, который может защитить тебя и твое состояние. На рассвете я заберу тебя. Теперь я проголодался, я должен подкрепиться для этой трудной дороги, я надеюсь, твоя кухня может кое-что предложить.

– Само собой разумеется.

Ромелия со всех ног бросилась из комнаты, чтобы отдать необходимые указания. Она поручила Друзилле позаботиться о Клаудиусе и исчезла в своих покоях, чтобы подготовиться к путешествию, как ей поручил ее избранник.


Амфитеатр в Помпеях был маленьким. Уже несколько лет граждане требовали строительства более обширной арены, которая соответствовала бы растущему статусу города. Уже давно театр трещал по всем швам, когда давались бои гладиаторов, и всегда доходило до бурных протестов тех, кто не мог найти места среди зрителей. Игры гладиаторов пользовались большой популярностью, потому что знаменитая школа в Капуе находилась совсем рядом, а с юга морским путем прибывали многочисленные экзотические звери для арены.

Под старой ареной находились темницы для заключенных, беглых рабов и осужденных преступников. Сюда-то и притащили стражники и солдаты несчастную Пилу. Сопротивление или побег были невозможны. Пилу сразу же заковали в цепи и вытащили, как зверя, с виллы Ромелии.

Пила отчаивалась не столько из-за осознания своего унизительного положения и перспективы мучительной смерти, она впала в отчаяние из-за предательства Клаудиуса, который в момент опасности отвернулся от своей возлюбленной и заключил в свои объятия ненавистную Ромелию. Все его слова, его нежность, его клятвы любви оказались ложью, откровенной, жестокой ложью.

Разочарование, безмерная ярость и ужас перешли в страшное мучительное отчаяние. Никакой удар плетью, никакие цепи и путы и никакие пинки жестоких солдат не приносили боли больше, чем поведение Клаудиуса. Он предал ее любовь, единственное и самое важное из того, что она подарила ему, он предал ее сердце, ее душу, ее жизнь. Она уже не видела ничего вокруг – ни пыльной дороги, по которой часто ходила с Клаудиусом в Помпеи, ни маленького моста под ручьем, где они любили друг друга. Она не видела ни мощеных улиц, шнурами тянувшихся через город, с маленькими магазинчиками по обеим сторонам и мастерскими ткачей, ювелиров, горшечников, пекарей, с мельницами и жилыми домами, ни людей, которые, разинув рот, останавливались и указывали пальцем на нее и радовались предстоящим играм на арене, в которых беглые рабы и другие заключенные будут бороться против диких зверей.


Пилу в полубессознательном состоянии притащили в подземную темницу и передали надсмотрщикам. Для осуждения рабыни хватило одного устного свидетельства Ромелии.

Мысли Пилы медленно и мучительно, как тягучая лава, сменяли одна другую.

– Клаудиус, Клаудиус, почему ты сделал это? Неужели я ошиблась в тебе? Разве у тебя нет сердца?

Или сердце ты притворно подарил мне? Это был обман, клок тумана, мираж на болоте. В миг моей смерти моя душа, как черный жук, выползет из моего рта и полетит к Ромелии и Клаудиусу, а потом эта душа окутает их кошмарами, давящими, ужасными снами, которые окончатся безумием.

С неподвижным холодным лицом надсмотрщики схватили девушку и швырнули ее в маленькую сырую камеру. В стенах были закреплены кольца, к которым пристегивалась цепь заключенной. Она едва могла двигаться, ей удалось лишь рухнуть на колени на грязный каменный пол. В темнице стояла вонь. Надсмотрщики закрыли высокую железную решетку ее камеры и оставили отчаявшуюся девушку одну. Взбунтовавшись против своей жестокой судьбы, Пила выпрямилась. Цепи зазвенели, и железные кольца впились глубоко в плоть ее рук и ног. Громкий рев был реакцией на ее движение. Львы! Где-то поблизости, во мраке темницы, львы и другие звери ждали дня, когда Пила будет стоять перед ними, и у этих зверей были лучшие шансы, потому что Пила не сможет даже обороняться, ее прикуют цепями к столбу, где дикие звери сожрут ее живьем.

Ее Кулаки сжались в парализующем страхе. Она желала умереть еще в тюрьме, чтобы избежать жестокой и постыдной смерти на арене. Однако несчастная рабыня была здоровой и сильной, ее хорошо кормили, и стражники прикрепили цепи так, чтобы она не могла ими убить себя сама.


Ромелия старательно упаковала узелок с простой одеждой, которую она сама достала из бельевой. Друзилла была занята обслуживанием Клаудиуса, поэтому за Ромелией никто не наблюдал. Никто из других рабов не обратил внимания на то, чем она занимается, это был ее дом, и она могла делать в нем все, что хотела. Она нашла темные ткани, которые были предназначены для одежды рабов, и изготовила из них несколько туник, какие носили женщины свободного сословия. Эти туники она спрятала в одном из сундуков и поверх положила свои ценные, дорогие ткани.

Потом она вышла, чтобы упаковать свои украшения и все монеты, какие только могла найти в доме, в матерчатый мешочек. Руки у нее тряслись от волнения, дыхание ускорилось. Ромелия уже давно подговаривала Клаудиуса, чтобы он ее похитил. Теперь же, когда дошло до совершения этого, сердце у нее выпрыгивало из груди. Сегодня утром она увидела, каким жестоким может быть Клаудиус. Одно дело – быть зрителем жестокого поединка, и совсем другое, когда один из этих суровых мужчин склоняется над тобой, приставив меч к горлу. Ромелия все еще дрожала при мысли об этом.

Страх уступил место похотливой дрожи, когда она подумала при этом о его обнаженном теле. Она нашла самого красивого, самого жестокого, самого желанного и чарующего похитителя, какой только был в Риме, и он похитит из Рима ее, Ромелию, нежную супругу сенатора Валериуса, одухотворенного, мечтательного, любящего мужчины. Они с Клаудиусом навсегда будут связаны, словно клятвой крови.

Друзилла в отчаянии взмахнула руками, когда узнала, что Пилу арестовали и бросили в темницу под ареной. Она не понимала, что случилось. Еще менее она понимала, почему Пилу нашли в постели Клаудиуса. Пила никогда не отдавалась мужчине, ее целомудрие и девственность были для нее святы. Друзилла была готова поспорить на свою жизнь, что ни один мужчина никогда не касался Пилы. Пила ни в коей мере добровольно не отдалась бы именно этому высокомерному гладиатору, который попеременно забавлялся с дамами в доме и так постыдно обманывал сенатора. Речь могла идти только об акте насилия со стороны гладиатора или же об ошибке. Да, было время, когда Друзилла мечтала о Клаудиусе, но с тех пор, как он опустился до оплачиваемого любовника богатых и скучающих женщин, Друзилла не испытывала к нему никакого уважения.

И в таких обстоятельствах ей приходилось теперь по приказу госпожи обслуживать гостя. Клаудиус заметил заплаканные глаза Друзиллы. Пила, очевидно, так скрывала свое любовное увлечение, что даже Друзилла ничего не заподозрила. Он подумал о благоразумии Пилы. И был уверен, что Пила любит его душой и телом, точнее, любила, потому что ее полный ужаса вопль еще звучал в его ушах.

Он украдкой наблюдал за Друзиллой. Пухлая рабыня пыталась скрыть свое глубокое горе, но ей это не удавалось. Клаудиус занимал ее тем, что без конца просил подать то холодной воды, то оливок, потом яблок и винограда, вяленой ветчины и сухой рыбы, хлеба и сладостей.

Каждый раз, когда Друзилла исчезала на кухне, чтобы принести желаемое, он укладывал часть еды в корзину, которую прятал в сундуке. Когда Друзилла снова появилась, он развалился на ложе, беззастенчиво икнул и погладил себя по животу.

Друзиллу это неутонченное поведение взбесило. После того как бедная Пила из-за него попала в беду, аппетит у него, казалось, совсем не убавился. Он поглощал горы пищи, довольно ухмылялся и чувствовал себя очень хорошо. Он мотался по дому сенатора, как будто это был его собственный, забавлялся с его супругой и не стеснялся доводить до беды рабов. Но какие существовали права у рабов в этом мире? Никаких. А Пила, рабыня-чужестранка, была просто никем, никто не будет о ней тосковать, никто о ней не спросит. Она пришла и ушла, как цветок, который отцвел, завял и был унесен осенним ветром. От нее ничего не останется, кроме бесформенной массы кровавой плоти, когда львы на арене утолят свой голод. Друзилла всхлипнула.

Клаудиус немного приподнял брови. Друзилла со своей чувствительностью могла быть для него опасной, ей нельзя было ничего доверить, иначе и ее жизнь будет в опасности. На следующее утро весь мир узнает, что произошло накануне ночью, – и в Помпеях и в Риме это станет крупной сенсацией. Друзиллу, как близкую доверенную госпожи, могут принудить заговорить под пыткой, будет лучше, если она останется в неведении.

После того как Клаудиус закончил свой роскошный обед, он подождал с полным спокойствием, пока Друзилла уберет со стола и удалится. Потом он достал из сундука корзину, которая теперь до краев была наполнена едой, и направился к тем конюшням, что находились за пределами имения. Никто не наблюдал за ним. Он пошел к надсмотрщику за конюшнями и попросил двух мулов.

– Я хотел бы навестить родственников в Помпеях и отвезти им фруктов, – объяснил он и зевнул, – сегодня слишком жарко, чтобы бегать. К вечеру я вернусь, чтобы составить хозяйке компанию за ужином. Животные напоены и накормлены?

– Да, господин, это самые сильные животные в конюшне, – подтвердил надсмотрщик и вывел двух хорошо накормленных мулов.

Клаудиус критически посмотрел на них.

– Ну, до Помпеи они доберутся, – пошутил он и взлетел на одно из животных, в то время как раб укрепил корзину на спине второго мула. Маленькая процессия с удобствами двинулась вперед, Клаудиус снова от всей души зевнул и лениво вытянул ноги.

Мулы топали по дороге к Помпеям. На полпути Клаудиус развернул животных и поехал маленькой улочкой в направлении Геркуланума. Недалеко от городка он оставил Виа Попилиа и избрал боковой путь, который вел к Везувию. Между виноградниками он переоделся. Светлую патрицианскую тунику, которую приготовила для него Ромелия, он спрятал между складками застывшей лавы. Вместо нее он надел короткий фартук с поясом, поверх него – длинный плащ. Никто не мог увидеть, что под ним на его поясе висели кинжал и короткий меч гладиатора. Имело значение то, что он не был рабом, как большинство гладиаторов и, как свободный, мог носить свое оружие. Однако сейчас это было опасно, потому что он был одет как простой ремесленник.

Переодевшись, он снова выехал на Виа Попилиа, добрался до Геркуланума и оттуда еще раз обогнул вулкан. У северной стороны вулкана росли дикие пинии и густой кустарник. Он остановил животных, взял корзину с продуктами и спрятал ее под кустом, обоих мулов привязал на длинные поводки, чтобы они могли спокойно щипать траву. Довольный, он отправился назад. К вечеру гладиатор добрался до Помпеи.


Когда спустился вечер, Ромелия удалилась в свои покои. Ужин у нее был скромным, она слишком нервничала, чтобы притворяться спокойной, поэтому предпочла остаться одна в своих комнатах. Две музыкантши развлекали ее тихой музыкой на флейте и лире.

Друзилла с горькой миной пристроилась перед покоями своей госпожи. Ромелия чувствовала глубокое удовлетворение, что она отделалась от своей надоедливой соперницы Пилы, и реакция Друзиллы показала ей, как успешно она с этим справилась. Пила не уйдет с арены живой, и единственное, о чем сожалела Ромелия, было то, что она не будет наблюдать за мучениями Пилы. Она бы с огромным удовольствием присутствовала на играх, чтобы насладиться своим триумфом над ненавистной рабыней. Вот только Ромелия сожалела, что ничего не может сделать с обрезанными волосами Пилы. Клаудиус был категорически против того, чтобы она украсила себя светлым париком, это слишком бросалось бы в глаза. Ромелия с тяжелым сердцем должна была это признать и со вздохом бросить длинную косу в свой сундук. Когда она где-нибудь на чужбине устроит свою новую жизнь, у нее непременно будет светлый парик, в этом Ромелия поклялась себе.

Новая жизнь! Где же она начнется? В стране Парфян, где полным-полно золота, драгоценных камней и жемчуга, или, может, в Египте, где цари катаются по Нилу на чудесных кораблях? В Финикии или в Самарии? Или еще дальше, в сказочных странах, которые когда-то завоевал Александр Великий и где имеются шелк, жемчуг и редкие коренья? Мир был велик, и повсюду было место для жизни, для жизни с Клаудиусом, божественным бойцом из Капуи.

– Друзилла!

Служанка вскочила со своей скамьи и вошла в покои Ромелии. Она увидела свою госпожу со страдальческим лицом на постели.

– Я не очень хорошо себя чувствую, – прошептала Ромелия.

– Велеть позвать врача? – спросила Друзилла.

– Нет-нет, я не знаю, какая у меня болезнь. Я хочу выпить глоток смешанного с водой вина. Подойди, Друзилла, выпей кубок со мной. Я не знаю, как долго я еще буду твоей госпожой, если эта ужасная болезнь унесет меня…

Она театрально закатила глаза к потолку.

– Но госпожа! – испуганно воскликнула Друзилла. – Неужели дела обстоят так плохо?

– Никто не знает, и врач тоже, только богам известно. Если они сочтут, что время пришло, мы должны принять это. Выпей кубок со мной, останься сегодня ночью перед моей комнатой на случай, если мне станет хуже, я тебя тогда позову.

– Да, госпожа, – заикаясь, произнесла Друзилла.

– Не церемонься, пей, ты всегда была хорошей служанкой, и у меня было мало причин наказывать тебя. Почему бы нам не опустошить вместе бокал вина?

– Спасибо, госпожа, – Друзилла схватила кубок и выпила его одним глотком.

Ромелия маленькими глоточками пила свое вино и наблюдала за рабыней поверх края своего бокала, потом она довольно кивнула.

– Оставь меня теперь одну и сядь на скамейке перед комнатой, я попытаюсь заснуть, чтобы забыть о боли.

– Спокойной ночи, госпожа, – смущенно пробормотала Друзилла и вышла из комнаты. Она никогда не видела Ромелию такой страдающей и в то же время такой доступной. Может быть, она действительно очень больна – и даже более, чем хотела признать сама, – и жизнь ее приближается к концу? Горюя, Друзилла пристроилась на скамейке и сама не заметила, как заснула.

Едва Друзилла ушла, Ромелия соскочила с постели и открыла сундук. Она вытащила заботливо упакованный узелок, сняла свою одежду и надела скромное шерстяное платье, поверх которого набросила покрывало. Затем она связала вместе несколько простыней и прикрепила их к балюстраде, выходившей в сад. Ромелия вслушалась в темноту, но в имении была тишина – все спали. Издалека она видела свет факелов в Помпеях и огонек маяка в гавани.

Беглянка сбросила узелок в траву, потом спустилась вниз, держась за простыни до тех пор, пока не почувствовала под ногами твердую землю. Она снова прислушалась, но все было тихо. Она схватила узелок и поспешила к маленькой калитке в задней стене имения.


Она старательно обошла хозяйственное крыло, где еще горели масляные лампы и за ужином сидели несколько рабов. Незамеченной она добралась до калитки и покинула имение. Одно мгновение она стояла и глубоко дышала. Она могла еще вернуться назад, она могла еще одуматься, однако острые ощущения манили ее. Ромелия крепко ухватилась за узелок и побежала сквозь ночь к оливковой роще, чтобы спрятать свою поклажу. Было довольно темно, светила лишь половинка луны, света от нее исходило мало. Она должна была долго искать, пока не нашла дерево с дуплом и не засунула в него свой узелок, сверху прикрыла его листвой, потом побежала назад, чтобы добраться до одной из многочисленных дорог, огибающих Помпеи. Ей было не по себе, потому что для женщины вовсе не безопасно бегать одной по ночам. На дорогах было полно пьяниц, мужчин, которые шли из лупанариев или плелись, шатаясь, из таверн. Некоторые заговаривали с ней в надежде на дешевое любовное приключение.

Ромелия надвинула темное покрывало на голову, чтобы прикрыть им лицо. Она с облегчением вздохнула, когда, наконец, добралась до Виа Попилиа и пошла по дороге на Пицентию. Это оказалось значительно дальше, чем она предполагала. Ей понадобилось более двух часов, чтобы добраться до постоялого двора. Была почти полночь и хозяин сердито взглянул на нее, когда она спросила о комнате.

– Ты проститутка или воровка, что болтаешься здесь одна ночью? – ворчливо осведомился он.

– Ни в коем случае, мой муж почтенный ремесленник, у нашей плаустры по дороге сломалась ось, муж остался с повозкой из-за воров и разбойников, но счел за лучшее, если я переночую на постоялом дворе.

– У тебя есть деньги? – спросил хозяин все еще недоверчиво.

– Само собой разумеется, – ответила Ромелия и постаралась, чтобы ее голос звучал заискивающе. – Мы бедные, но честные.

Она звякнула несколькими медными монетами.

– Тогда мне все равно, – проворчал хозяин и с масляной лампой в руке поднялся наверх по узенькой старенькой лестнице.

К ужасу Ромелии, он открыл занавес в маленькую комнатку без окон, в которой на полу уже было занято три или четыре соломенных матраса.

– Крышу над головой и соломенный матрас я могу тебе предложить, женщина, – сказал хозяин, – но кухня уже закрыта.

– Уже и так хорошо, – пробормотала Ромелия и с отвращением вытянулась на неудобном ложе. В комнате было душно, одна из женщин храпела и громко чмокала во сне. Пахло луком, уриной, потом, Ромелия накинула покрывало себе на лицо и уставилась в темноту. Она не так представляла себе это приключение. Она устала, и ноги у нее болели. Невыносимая вонь в комнате вызывала у нее тошноту, солома колола ей тело.

До рассвета оставалось еще несколько часов, и Ромелия попыталась заснуть, чтобы чувствовать себя отдохнувшей на следующий день после побега.


В подземелье царила глубокая темнота, только то тут, то там по переходам горели факелы стражников.

Пила инстинктивно ощущала, что поблизости находятся крупные звери. Звенели цепи, шкуры животных царапали каменный пол, потом темноту прорезал громкий звук трубы. Пила в ужасе вздрогнула. Слоны! Рычали львы, фыркал леопард, какое-то насекомое ползло по обнаженной руке Пилы. Она дрожала от отвращения и страха, ее глаза расширялись от панического ужаса при каждом звуке.

Когда звери успокоились, она услышала, как капает вода. Она просачивалась через трещины и расщелины старого сооружения. Потом она услышала, как смеются стражники. Они забавлялись игрой в кости, которой их научил когда-то пленник-германец.

Пила без сил повисла на цепях и прислонила голову к мокрой стене. Здесь смерть смотрела на нее со всех сторон. Всего в нескольких метрах дальше, на кругу арены, уже умерли тысячи приговоренных. Некоторые из них действительно были преступниками, а большинство были несчастными людьми, с которыми судьба сыграла злую шутку. Как и с ней. И вот теперь она здесь, среди всех этих несчастных, чьи души неприкаянно бродят по старым переходам и напрасно пытаются нагнать страх на черствых и грубых стражников, и люди, которые еще вчера восхищались ею, как скульптор из Помпеи, завтра будут сидеть на скамейках среди зрителей и кричать, и ликовать, наслаждаясь ее мучениями.

Почему люди столь жестоки? Почему ее смерти сегодня хотят те, кто еще вчера улыбался ей? Какую радость ощущают они при виде того, как другие умирают? Разве им неизвестно, что их самих однажды тоже настигнет смерть? И почему человек может так бесстыдно лгать, притворяться, что любит, что подарил ей свое сердце и хочет разделить с ней свою жизнь. Может быть, Клаудиус тоже будет сидеть на трибуне рядом с Ромелией, и они будут смеяться, когда Пила умрет, или возьмутся за руки и, может быть, поцелуются… Пила всхлипнула. Клаудиус! Ей было невыносимо больно.

«Итак, моя жизнь подходит к концу, – подумала Пила, и сама удивилась тому, что внезапно совсем успокоилась. – Надо мной воля богов, они произнесли свое слово, они вынесли мне приговор, они распорядились так, что я заканчиваю мой путь на земле. Когда моя душа отлетит, она унесется вместе с ветром».

Тогда она накажет тех, кто отправил ее на смерть. Когда-нибудь ее душа обретет покой и окажется в обиталище душ в мире теней. Если бы она была на своей германской родине, то, вероятно, ее душу приняли бы эльфы или великаны, духи леса или пустоши. Но здесь? В темноте подземелья нельзя было различить, день сейчас или ночь. Да ей было все равно. Предчувствие смерти витало в атмосфере подземелья и беспокоило даже зверей. Их также лишили их родины, взяли в плен для того мгновения, когда они умрут на потеху зрителям. Или же это будет не только мгновение, а путь, который ей однажды описала египетская рабыня Акме: мертвый поедет на лодке через реку, на другой стороне которой находится царство мертвых. В вере Пилы мир потусторонний был так же отделен от настоящего темным потоком. Находится ли она уже на пути туда? Не обманывают ли ее потусторонние духи несуществующими картинами?

Клаудиус! Она видела его, любимого, гордого мужчину, мужественного бойца с мечом, нежного любовника с голубыми глазами и кожей цвета бронзы. Клаудиус! Никогда еще она не знала другого имени для нежного чувства, захватывающей чувственности, глубокой любви.

Никогда она не знала другого имени для красоты, силы, мужской привлекательности. И никогда еще не было у нее другого имени для… предательства.

Пила вгляделась в темноту. Ей казалось, что она видит Клаудиуса, его атлетическую фигуру, его блестящую кожу, его густые каштановые волосы. Как только она могла его ненавидеть? Болезненная тоска сжала ее сердце. Он предал ее, холодно и подло. В то же мгновение, когда Пилу вытащили из его теплой постели, он обнял Ромелию. Предатель! Пила больно прикусила свою губу.

«Он предатель, – говорила ее душа, – он не стоит того, чтобы проливать о нем хоть одну слезу».

Однако сердце ее трепетало и дрожало от волнения, как только она представляла его тело, его нежную улыбку, проницательный взгляд его глаз, его чуткие ноздри, трепетавшие в момент их соединения.

– Клаудиус? – Ее глаза пытались рассмотреть чей-то неверный силуэт в темноте подземелья.

– Тсс!

Темная фигура отделилась от стены коридора. Со звоном откинулась задвижка решетки.

– Клаудиус? – всхлипнула Пила.

– Конечно, это я. Или ты думала, что я позволю львам утолить тобой свой аппетит?

Говоря это, он еще и улыбался – она чувствовала это по его голосу и на мгновение ощутила его теплые губы на своем лице.

– Не двигайся, – прошептал он. Почти беззвучно он открыл ключом замок, которым ее цепи были прикреплены к стене. Пила подхватила их, чтобы они не звякнули о каменный пол.

– Откуда ты… – проговорила она.

– Позже! Тихо. – Клаудиус огляделся. Однако в переходах не раздавалось ни звука. Рычание доносилось только из клетки со львами. Осторожно он вытащил цепи из наручников.

– Наручники мы снимем потом. Ты можешь идти?

– Да, – прошептала Пила и нащупала его руку. Верхняя часть его тела была обнажена, на нем были только фартук и легкие сандалии. Мягко, как хищник, он снова заскользил по коридору, таща Пилу за собой. Она старалась, чтобы ноги в железных кандалах не стукнулись одна о другую.

На полу у перехода прикорнул стражник. Пила отпрянула, однако Клаудиус потащил ее дальше.

– Он ничего больше не скажет, – пробормотал Клаудиус. В свете факела Пила увидела лицо мужчины, глаза у него были распахнуты от ужаса и смотрели в пустоту, только сейчас она заметила окровавленный кинжал у пояса Клаудиуса.

В конце перехода находилось помещение, где сидели остальные стражники и с шумом бросали кости. Они еще не заметили, что их товарищ не вернулся после обхода.

– Сюда, – прошептал Клаудиус и указал на стену, позади которой что-то сильно двигалось.

– Что это? – боязливо поинтересовалась Пила.

– Слоны. Мы должны пройти через клетку на другую сторону.

– О нет. – Пила впала в панику.

– Идем же, у нас нет выбора.

Клаудиус забрался на стену и втащил Пилу. В ужасе она смотрела на массивные серые тела, которые двигались внутри узкого помещения. На четвереньках они проползли вдоль узкого края стены. Слоны забеспокоились и зазвенели цепями, которыми были прикованы к стене. Беглецы на мгновение застыли, пока звери снова не успокоились. Потом они проползли дальше до конца стены, и перед ними открылся извилистый коридор.

Внезапно они оказались перед другой оградой. На полу лежало несколько леопардов. Они вскочили, и один из них ударил лапой по решетке. Пила почувствовала горячее дыхание хищника. Она задрожала всем телом.

Клаудиус крепко схватил ее.

– Они боятся точно так же, как и ты, – проговорил он. Затем он показал наверх.

– Мы должны вскарабкаться по решетке, чтобы попасть на крышу.

Пила думала, что ее хватит удар.

– Это же безумие, – пробормотала она, заикаясь.

– Ты должна немного рискнуть, чтобы стать женой гладиатора. Ты карабкаешься наверх, а я отгоняю зверей.

Он ногой пихнул леопардов, которые жадно кинулись к решетке, чтобы обнюхать его ногу.

– Ну, быстро поднимайся.

Пила схватилась за толстые железные прутья, поверх которых через регулярные промежутки шли железные перекладины, связывавшие их друг с другом. Она с трудом вскарабкалась наверх и животом упала на плоскую промежуточную крышу перед следующей, более высокой крышей темницы. Дрожа всем телом от испуга, она посмотрела вниз.

Клаудиус отошел от леопардов, но все три зверя взволнованно бегали вдоль решетки и рычали. Как он сможет взобраться?

Пила преодолела свой панический страх перед зверями и подвинулась чуть-чуть ближе к клетке. Одной рукой она похлопала по решетке. Хищники подняли головы и тотчас прыгнули к руке Пилы. Клаудиус отошел на несколько шагов. Затем он с разбега прыгнул на решетку и мгновенно поднялся вверх. Несмотря на это, одна из пятнистых хищных кошек оказалась проворнее.

Ее лапа просунулась сквозь прутья и поцарапала Клаудиусу ногу. Со стоном он упал на крышу рядом с Пилой. Из раны потекла кровь.

– Пойдем дальше, мы не можем здесь отдыхать, – выдохнул Клаудиус.

– Но ты же истекаешь кровью, – воскликнула Пила.

– Ну и что? Гладиатор должен это терпеть, – сердито возразил он.

Они заторопились дальше, к следующей поверхности над темницей.

– Сюда. – Клаудиус протащил ее сквозь щель в стене.

Пила повисла на своих кандалах и провалилась. Она закусила губы, когда боль, казалось, грозила преодолеть ее. Клаудиус крепко схватил ее и вытащил наверх.

– Нам это удалось.

Перед ними лежала открытая площадка.

– Это двор казармы гладиаторов, – прошептал Клаудиус. – Пойдем здесь, вдоль.

Ему не нужно было объяснять, они находились около туалетов. Открытый канал вел под стеной в город.

– Мы должны здесь?.. – спросила в ужасе Пила.

– Другого пути нет. Бывает и похуже.

Нежно, но твердо он потащил Пилу в канал.

– Пригнись! – прошипел он, затем сам последовал за ней. От вони Пила почти задохнулась, но сладкий воздух свободы веял им навстречу – что по сравнению с этим была вонючая клоака! У стены канал был прикрыт каменными плитами. На четвереньках они проползли сквозь фекалии под стеной. На другой стороне канал снова открылся, он вел к морю.

– Теперь налево, там есть ручей, – услышала Пила голос Клаудиуса позади себя. Она заторопилась вперед, споткнулась, упала, снова встала. В тусклом свете луны она различила мерцание воды. С тихим жалобным криком она бросилась в ручей и осталась лежать в нем. Прохладная вода медленно привела ее в сознание. Что случилось?

Она почувствовала, что ее касается рука.

– Все в порядке? – спросил Клаудиус.

– Один! Ничего не в порядке, но я живу. Мокрая, вонючая, но живая.

Клаудиус прижал ее к себе. Они сели в журчащем ручье, грязные, окровавленные, в разорванной одежде, и обнимались, как две обезьянки, которые стремились защитить друг друга от ужасного мира.

– Я не допустил бы, чтобы кто-то отнял у тебя жизнь. Ни солдаты, ни львы, ни Ромелия. – Он сжимал в своих объятиях ее дрожащее тело.

– Ромелия! Я не понимаю…

– Позже, любимая, мы должны идти дальше.

Из казарм раздались вопли, крики, топот многих ног.

– Они обнаружили твое бегство и смерть стражника. Вперед!

Клаудиус поднял Пилу. Они сделали еще несколько шагов по ручью, затем взобрались на другой берег. Держась за руки, они побежали по узким темным переулкам, позади них раздался лай собак.

– Проклятие, они выпустили боевых собак.

Клаудиус оглянулся, пока бежал. Собаки были опаснее, чем солдаты.

– Быстрее!

Железные оковы мешали Пиле бежать, однако у нее было достаточно сил, чтобы выдержать темп Клаудиуса.

– Беги вдоль по этой улочке до большой колонны, потом налево от маслобойни к аркадам лавки ткача. Там ты поднимешься по лестнице на крышу трактира. Не бойся, там сейчас никого нет.

– А ты? – боязливо спросила Пила и вцепилась в Клаудиуса.

– Я направлю собак на ложный след. У кухни мы снова встретимся.

– Нет!

– Нужно!

Клаудиус жестко оттолкнул от себя Пилу и заторопился вдоль узенькой улочки в обратном направлении.

Пила побежала. У колонны на квадратной площади, от которой брали начало четыре улочки, она побежала сначала по первой улочке, вернулась, побежала по следующей. Она оказалась в маленьком переулке какого-то заднего двора, вбежала на несколько ступенек и больше не знала, где она находится. Потом дорогу ей преградили огромные амфоры – перед ней была маслобойня. В испуге она остановилась. Лай собак отдалился. Сердце выскакивало из груди, в висках стучало. Где был Клаудиус? Она пошла теперь медленнее, прячась в тени домов. Несколько темных фигур пробежали мимо нее, не заметив беглянку. Пахло нечистотами, перед собой она увидела трактир, матерчатый навес над ним был свернут. Узкая лестница вела наверх. Пила вскарабкалась по лестнице наверх и присела у стены какого-то маленького строения, состоявшего явно из одной комнаты. С соседней улочки до нее доносились голоса, смех, пьяное пение, – там была таверна. Сердце, успокаиваясь, стало биться ровнее. Вот только как там Клаудиус?

Пила услышала легкие женские шаги. Кто-то поднимался по лестнице. Не дыша она прижалась к стене.

– Пила? – услышала она тихий голос. Она не осмеливалась ответить. Кто мог знать, что она здесь?

Шаги приблизились. В темном небе Пила увидела силуэт молодой женщины. Она была в легкой одежде. Меретрица!

– Пила! – Женщина огляделась в поисках ее. Пила не двигалась. Женщина чуть было не споткнулась об нее.

– Вот ты где, – проговорила она с облегчением и втащила Пилу в маленький домик. Она закрыла убогую деревянную дверь после того, как повесила над входом дощечку с надписью «занято».

Внутри находилась только малюсенькая комнатка без окон. Пила споткнулась о порог и стукнулась о заднюю стену этой целлы меретрициа.

– Подожди, я зажгу свет, – сказала женщина и достала масляную лампу. В слабом свете лампы Пила могла различить подробности. Женщина была маленькой, стройной и очень молодой. На ней было короткое платье ярко-желтого цвета. Ткань была тонкой и позволяла различить нежные округлости ее тела. Волосы были собраны в кокетливую прическу из локонов. Запястья рук и ног украшали узкие золотые браслеты и цепочки с маленькими амулетами. Ее детское лицо было привлекательным, она выглядела ухоженной и хорошенькой. Несмотря на это Пила боязливо прижалась к стене и уставилась на нее.

– Не бойся, я тебе помогу, – сказала меретрица и улыбнулась. – Меня зовут Веллиция. Клаудиус посвятил меня в дела, чтобы я помогла вам. Иди сюда.

Она указала на постель в торцовой стене комнаты, на которой лежали толстый матрас и мягкие подушки, стена вокруг постели была окрашена в красный цвет. Пила села на постель. Веллиция тихо рассмеялась.

– Боги, ну ты и большая, – удивилась она. – Снимай свои тряпки, я их выброшу. Клаудиус достал для тебя платье, которое носят жены ремесленников и торговцев.

Она налила воды из кувшина в глиняную миску и поставила ее перед кроватью. Только сейчас она заметила кандалы Пилы. При свете маленькой лампы она осмотрела тяжелое железо.

– Тебе, должно быть, больно, – проговорила она сочувственно. – Может быть, ты сможешь их снять, если намажешь запястья свиным салом. У меня есть маленькая мисочка. Попытайся!

Однако кандалы сидели крепко и тесно вокруг запястий Пилы.

Внезапно в дверь тихонько стукнули.

– Занято! – крикнула Веллиция. – Ты не умеешь читать?

– Говорят, для меня дверь всегда открыта, – услышали они голос Клаудиуса.

Обе женщины одновременно с облегчением вздохнули. Клаудиус проскользнул в комнатку и ухмыльнулся во все лицо.

– Я кое-что принес. – Он поднял руку, в которой были молоток и долото.

– О боги, где это ты достал? – спросила Веллиция. Клаудиус подмигнул Пиле.

– Я навестил мастерскую одного скульптора. Там везде еще бегают собаки.

– Ты ушел от них, – выдохнула Пила.

– Конечно. Имеешь преимущество, если хорошо ориентируешься в улочках Помпеи. – Теперь он подмигнул Веллиции.

– Вы знаете друг друга? – спросила Пила тихо.

– Давным-давно. Так давно, что я безоговорочно доверяю ей. – Клаудиус бросил на Веллицию полный любви взгляд, который не ускользнул от Пилы.

– Клади свои руки сюда, – потребовал он у Пилы. Точно нацеленными ударами он сбил кандалы. Пила с благодарностью потерла свои кровоточащие запястья.

– Как твоя нога? – спросила она.

– Не стоит говорить, – отмахнулся Клаудиус.

– Ты ранен? – испуганно спросила Веллиция.

– Нет! – ответил Клаудиус.

– Да, – сказала Пила.

– Покажи свою ногу, – потребовала у него Веллиция. – О, рана загрязнилась. Я обмою ее, иначе она воспалится.

Она старательно очистила рану, и Пила удивилась, что при этом лицо у Клаудиуса оставалось бесстрастным. Гладиаторы были крепкими мужчинами. Веллиция втерла мазь из свиного сала и шалфея.

– Теперь она вылечится.

– Ты – сокровище, Веллиция, – промолвил Клаудиус, улыбаясь, и поцеловал ее в лоб, – однако мы должны бежать дальше.

Он открыл дверь. Перед улочкой послышались крики и тяжелые шаги.

– Солдаты! – Клаудиус отпрянул. – Они прочесывают город.

– Оставайся здесь! Быстро раздевайся! Ты тоже, Пила!

Веллиция захлопнула дверь и подтащила обоих к кровати. Она торопливо спрятала разбитые кандалы и инструменты под матрасом, одежда Пилы и Клаудиуса также исчезла под подушкой. Она притиснула Пилу к стене.

– Ложись, сожмись и набрось это покрывало на свои волосы.

Потом она, как всадник, уселась на Клаудиуса.

– Давай, начинай стонать. – Она прыгала на нем и издавала похотливые крики, в то время как Клаудиус громко стонал. Пила вжалась в подушки позади обоих. В дверь сильно постучали.

– Откройте, мы ищем беглую рабыню! – закричали солдаты.

– Занято! Вы не умеете читать, идиоты! – заругалась Веллиция между похотливыми воплями. Тем не менее дверь открылась, и в ней показался шлем солдата.

– Вон! – завизжала Веллиция. – Иначе я потеряю свои деньги.

Она не прекращала подпрыгивать. У солдата рот растянулся до ушей.

– О, Веллиция! – воскликнул он. – Все в порядке! Дверь снова захлопнулась.

– Не прекращать! – предупредила она, и оба продолжали стонать и охать на ложе, чтобы солдаты на улочке их слышали. Потом Веллиция, фыркнув, упала с кровати.

– Сработало, – со смехом проговорила она.

Она поднялась, открыла дверь и вслушалась в ночь.

– Они ушли, вы можете идти.

Клаудиус и Пила торопливо оделись. Клаудиус взял Веллицию за руку.

– Я благодарю тебя за помощь. Да вознаградят тебя боги!

Он поцеловал ее и заторопился прочь. Пила робко пожала руку девушки.

– Я не знаю, почему ты это сделала, но я благодарю тебя всем сердцем.

– Да защитят вас боги, – прошептала Веллиция. – Будьте счастливы друг с другом!

Глава 12

Месть Ромелии

Из беспокойного сна Ромелию вывело не солнце, а шум перед дверями постоялого двора. Она растерянно огляделась и вытянула онемевшие ноги на соломенном матрасе. И вдруг мгновенно пробудилась. Где Клаудиус? Он не нашел ее?

Ромелия поднялась и вышла из душной комнаты во двор. Слуги хозяина накрывали завтрак на грубо сколоченном столе. Откуда-то изнутри дома доносились грубые крики хозяина на рабов. Его жена выгоняла из птичника гусей, которые, громко гогоча, высыпали на луг позади постоялого двора.

Ромелия вышла за пределы двора и огляделась. Клаудиуса нигде не было видно. Он ведь сказал, что переоденется и приведет с собой двух мулов. Ромелия заглянула в стойла, где содержались лошади, осел и мулы.

У входа был сложен багаж путешественников, у колодца рабы стирали белье.

Неприятное чувство кольнуло Ромелию, однако она снова успокоила себя, подумав, что у Клаудиуса могли возникнуть проволочки с покупкой двух мулов. Ей нужно было взять двух лошадей из собственной конюшни, жаль, что не догадалась.

Чтобы не быть замеченной, Ромелия отошла подальше от постоялого двора и взобралась на маленький холм, откуда хорошо просматривались окрестности. Дорога уже была запружена народом. Ехали крестьяне на ослах, тянущих тяжелые повозки с товарами. Небогатые путешественники, проведшие ночь на этом постоялом дворе, тоже отправились в путь. Кому требовалось больше комфорта, те останавливались в Помпеях.

Пришло время завтрака, и в животе у Ромелии заурчало, однако она не могла позволить себе купить еду, потому что единственными медными монетами, которые у нее были, она расплатилась за свой ночлег.

Обеспокоенно ворча, она устроилась под кипарисом и напряженно высматривала Клаудиуса. Может быть, Клаудиус задержался, может быть, его ночью не пустили на постоялый двор? Может быть, его обнаружили во время побега? Ромелия покрылась потом. А что если Клаудиуса арестовали? Может быть, он украл мулов, и его на этом поймали, может быть… может быть… может быть!

Время шло. На постоялый двор Ромелия не могла вернуться, у хозяина возникло бы подозрение. Она еще раз сделала большой круг, выглядывая скромно одетого мужчину с двумя мулами. Несколько раз видела похожего человека, однажды с ослом, однажды с упряжкой быков. Однако в обоих случаях это был не Клаудиус.

Когда солнце склонилось к горизонту, Ромелия решила вернуться к месту, где она спрятала свой узелок. Дорога была долгой и солнце уже зашло, когда она добралась до оливковой рощи. При дневном свете все выглядело по-другому. Женщина в отчаянии искала дерево с дуплом. Когда наконец нашла, она сильно испугалась. Дупло оказалось пустым, узелок исчез.

Первой мыслью Ромелии было то, что какой-нибудь разбойник обнаружил тайник. Что теперь делать, когда у них обоих нет денег для побега и нет одежды? Куда они побегут, если не смогут оплатить путешествие на корабле? И куда, во имя всех римских богов, подевался Клаудиус?

Ромелия подхватила грубую ткань своего платья и побежала так быстро, как только позволяли ей болевшие ноги, назад, к своему имению. Уже издалека она увидела, что на вилле царит переполох. У ворот стояли несколько солдат. Рабы бегали вокруг, как вспугнутые куры.

Она проскользнула через маленькую калитку в задней стене сада и заторопилась через хозяйственное крыло виллы к своим покоям. В коридоре она столкнулась с Друзиллой.

– О Юпитер, госпожа! – воскликнула Друзилла и заломила руки за голову. Глаза у нее покраснели и воспалились. В полном недоумении служанка рассматривала убогую и грязную одежду Ромелии.

– Закрой рот, – заорала Ромелия. – Что здесь случилось?

– Ищут тебя, госпожа, – внезапно всхлипнула Друзилла. – Сама не понимаю, почему я так крепко заснула, а потом еще эта веревка из ткани на балюстраде твоей спальни. Мы подумали, что тебя похитили. Целиус вызвал полицию.

– Полицию? – испуганно прошептала Ромелия.

Друзилла кивнула.

– В Рим отправили гонца, чтобы сообщить твоему супругу.

Ромелия в ужасе вскочила со скамьи, на которую сразу же обессиленно упала.

– Где Клаудиус? – воскликнула она рассерженно.

Друзилла не успела сделать и шага, как Ромелия вылетела из комнаты и побежала в гостевое крыло. Однако комната, в которой жил Клаудиус, была пуста. Только его парадное снаряжение небрежно валялось на полу.

Его оружие, его деньги, его одежда исчезли.

Слишком поздно до Ромелии дошло, что Клаудиус коварно завлек ее в ужасную западню. Ей потребовалось несколько минут, чтобы понять всю величину этого предательства. Беспомощно стояла она в пустой комнате, дрожа от бессильной ярости. Клаудиус! Она сжала кулаки.

– Клаудиус! Ты вместе с Пилой умрешь на арене. Я клянусь тебе в этом.

Она должна срочно попасть в Помпеи, она должна поговорить с префектом полиции.

– Друзилла-а-а! Вели запрячь экипаж. Я должна ехать в Помпеи.

Друзилла заторопилась к ней.

– Не получится, госпожа. Весь город в волнении, все кишит солдатами. Пила каким-то образом сбежала из темниц амфитеатра.


Звездной ночью, взявшись за руки, Клаудиус и Пила бежали из Помпеи в сторону Везувия. Они осторожно обходили роскошные летние виллы и имения на южной стороне горы, чтобы добраться до храма бога огня. Пилу мучили тысячи вопросов. Что произошло? Почему Клаудиус предал ее, а потом освободил? Куда он ее ведет?

Клаудиус молчал, только прерывисто дышал, пока тянул ее за собой. Они находились вблизи имения Ромелии. Хотел ли Клаудиус назад, туда?

– Ромелия будет нас искать? – осмелилась тихо прошептать Пила.

– Конечно, нет, – ответил Клаудиус. – Молчи, иначе нас кто-нибудь услышит.

Почему? Мысли у Пилы спутались. Почему Ромелия не будет их искать, если по их следам уже идут солдаты?

И где им спрятаться в этой оживленной местности? Может быть, в кратере бога огня? Пила в ужасе распрямила плечи.

Они добрались до маленького храма, тихого и покинутого, который располагался на откосе вулкана. Клаудиус замедлил шаг и судорожно глотал воздух. Он должен был отдышаться после быстрого бега. Пила тоже тяжело дышала, хотя и не выглядела такой измученной, как Клаудиус.

– Ты бегаешь, как олениха, – заметил Клаудиус. – У себя на родине ты, должно быть, часто пускалась в бегство.

По его голосу было понятно, что он улыбается. Как он мог еще шутить в такой час?

Она не ответила, но крепко вцепилась в его руку. Он почувствовал ее страх.

– Мы должны попросить бога огня о помощи, – сказал Клаудиус. – Я думаю, она нам срочно понадобится.

– Тогда мы должны ему что-то пожертвовать, – засомневалась Пила. – Но у нас ведь нет ничего.

– Возьмем вот это. – Он сорвал несколько оливок с ветвей деревьев, росших вокруг.

Они вошли в храм и преклонили колена перед невысокой колонной со статуей могущественного бога. Клаудиус взял кувшин со святой водой и обрызгал жертвенные дары, что обычно делали только жрецы.

– Я надеюсь, Вулкан простит мне, что я сам совершил освящение, – пробормотал Клаудиус и положил тонкие ветки с оливками на жертвенный огонь. Пока он смотрел, как пламя пожирает его дары, его губы шептали пылкие молитвы. Пила, которая испытывала перед богами большую робость, с удивлением смотрела на мужчину, который еще несколько часов назад с такой отвагой освободил ее из темницы и спас от мучительной смерти. Теперь он униженно склонялся перед богом и умолял о помощи. Пила была тронута, увидев его сложенные для молитвы руки и пылкий взгляд. Она склонилась вместе с ним и тоже попросила помощи у этого ужасного и столь сильного бога.

Когда она подняла голову, она увидела на стене изображение, и на мгновение у нее пресеклось дыхание.

– Клаудиус, посмотри, – прошептала она и показала пальцем на фреску на стене. Мужчина и женщина в любовных объятиях лежали на ложе. Крепкие цепи обвивали любовную пару.

Клаудиус кивнул.

– Я тебе рассказывал об этом. Посмотри вот на это изображение.

Он кивком указал Пиле на другую фреску на стене. На ложе, слившись в любовном объятии, сидела пара. На мужчине был шлем, указывающий на то, что это бог войны Марс. Его плащ соскользнул ему на бедра, и верхняя часть его тела была обнаженной. Партнерша в его объятиях также была обнаженной. Позади них стоял мрачный бородатый мужчина с занавесом, который должен был прикрыть любовную игру от любопытных взглядов.

– Что это означает?

– Это Марс и Венера, которые любят друг друга. Однако Венера была супругой Вулкана. Когда бог застал обоих во время любовной игры, он набросил на них сеть из цепей, чтобы навсегда привязать их друг к другу.

– Прекрасная история, – прошептала растроганная Пила, внезапно повернувшись к нему. – Это наша история.

Эта мысль поразила Пилу настолько, что дыхание у нее участилось.

– Это значит…

– Да, это означает именно это. Мы навечно связаны друг с другом, прекрасная Венера. Никто не сможет нас разлучить. Только один бог огня может снова разрубить эту цепь. Поэтому мы и убежим вместе.

Пила испуганно отпрянула.

– Ты хочешь бежать со мной? Но куда?

– На север, на твою родину.

– Ты хочешь из-за меня покинуть Рим? – Глаза у нее расширились.

– Не из-за тебя, а с тобой. Меня здесь больше ничто не держит. Я никогда больше не вернусь на арену, жизнь слишком прекрасна, чтобы играть ею, я отправлюсь с тобой, потому что я твой муж.

Всхлипывая, Пила упала в его объятия. Он все оставил ради нее – свою славу, свою жизнь, свое скромное, но обеспеченное существование. Перед ними лежали бесконечные опасности, и никто не знал, что их ожидает по ту сторону границы.

Взявшись за руки, они покинули храм.

Еще раз Пила посмотрела на панораму, простиравшуюся внизу. С горы строения Помпеи были видны как на ладони, вплоть до берега моря, куда несла свои воды река Сарнус. В гавани мерцали маяки.

– Однажды бог огня ужасно отомстит этому городу, – пробормотала Пила в мрачном предчувствии, – и все должны будут поплатиться за свои злодеяния.

Клаудиус положил руки ей на плечи.

– Опасность еще не миновала, наше бегство не осталось незамеченным. Ты готова рискнуть и отважиться на борьбу?

– Да. Кто бы мог рядом с тобой не решиться? – Голос любящей женщины звучал твердо.

Клаудиус молчал. Он боялся, что ответ выдаст его страх.


Ромелия апатично лежала в постели и смотрела в потолок.

Друзилла приготовила для нее успокаивающий напиток и робко поставила кубок на столе.

Теперь все было ясно. Клаудиус солгал ей и обманул ее. Он никогда не собирался с ней бежать. Это был лишь отвлекающий маневр, чтобы освободить Пилу. Одна она не смогла бы убежать.

Как ему удалось похитить рабыню из подземной темницы? Подкупил ли он стражу? А если стражников подкупили, то она тоже может им заплатить, чтобы они преследовали беглецов. В казармах рядом с амфитеатром наверняка есть гладиаторы, которые будут готовы погнаться за своим товарищем-предателем. Они хладнокровны.

Их не запугаешь, если им предложить достаточно денег.

Ромелия стиснула зубы и сжала кулаки. У беглецов был один день форы, однако на ее мулах они не смогут уйти так далеко, чтобы их нельзя было догнать на быстрых лошадях. Еще перед Брундизиумом их обнаружат.

Ромелия вскочила.

– Стража! Стража-а-а!

Звеня оружием, рабы, приставленные охранять имение, вбежали в комнату.

– Возьмите самых быстрых лошадей из конюшни и догоните обоих, скачите более коротким путем через Абеллину к Виа Аппиа. У них один день форы, но их легко нагнать. Вы должны схватить их до Брундизиума, чтобы они не смогли взойти на корабль. И запрягите мой экипаж, я хочу поехать к казармам гладиаторов.

В нетерпении она выскочила из дома, по дороге набрасывая на себя плащ, в бешенстве вскочила на двухколесную повозку и взяла в руки поводья. Раба, который собирался править повозкой, она столкнула без дальнейших церемоний. Плетью разъяренная госпожа погоняла лошадей, которые на сумасшедшей скорости помчались к Помпеям. Перед казармой у амфитеатра она остановила экипаж и обдала всех стоявших там густым облаком пыли.

– О боги, матрона, – Полицейский префект заторопился ей навстречу.

– Что ты здесь стоишь вместо того, чтобы преследовать преступников? – яростно набросилась на него Ромелия.

– Выражаю вам все мое уважение, благородная Ромелия, мои люди преследуют беглую рабыню и прочесывают весь город. Не беспокойтесь, она далеко не уйдет.

– Весь город? – Она соскочила с повозки и со злостью замахнулась плетью на префекта. – Ты безмозглый, тупой заячий хвост, она убежала не одна, у нее есть сообщник, который ее освободил. Этот сообщник – гладиатор Клаудиус. Они на пути в Брундизиум, там беглецы сядут на корабль и отправятся через море. Я должна тебя поучать, как ловить беглецов?

Пылая гневом, она ударила префекта полиции, который лишь поднятыми руками мог защититься от атаки Ромелии. Вокруг обоих образовалась громадная толпа, люди кричали и подзуживали спорящих.

Отступавший от Ромелии префект заслужил издевательский смех.

– Теперь я возьму дело в свои руки, а мои стражники уже преследуют их на быстрых лошадях, и я уверена, что удастся убедить нескольких гладиаторов также принять участие в преследовании. А когда они схватят обоих, ты умрешь вместе с ними на арене. Об этом я позабочусь, ты, телячьи мозги без соли! Такой префект, как ты, в Помпеях больше не нужен.

Она резко отошла от него и снова заскочила в повозку, чтобы ехать в казармы. С глупым удивлением ошарашенный префект посмотрел вслед маленькой женщине и потер на руках болезненные красные полосы от удара плетью.


– Что это? – прошептала Пила, когда Клаудиус нагнулся перед дуплом оливкового дерева.

– Хороший тайник, здесь у нас узелок с платьем для тебя, деньгами и украшениями.

– Но… но… откуда он? – заикаясь, спросила Пила.

Клаудиус ухмыльнулся во весь рот.

– Ты сочтешь это невозможным, но его положила сюда собственноручно Ромелия.

Пила растерянно распахнула глаза.

– Ромелия?

– Именно она, а то, что узелок все еще находится здесь, говорит мне о том, что Ромелия храбро устроилась на постоялом дворе около Пицентии и ждет меня там. Прощай, прекрасная Ромелия, и большое тебе спасибо.

– Я ничего не понимаю, Клаудиус. Какое отношение имеет ко всему этому Ромелия? Я не поняла, почему ты тогда заключил Ромелию в объятия…

Клаудиус нетерпеливо потащил ее дальше.

– Не трать дыхание, перед нами долгий путь, однажды я расскажу тебе всю историю, но сейчас мы должны торопиться. Мы обогнем гору в восточном направлении, это тяжелый марш, там имение Октавиум, мимо которого мы должны пройти в темноте, чтобы нас не обнаружили. Если оба мула послушны, то они ждут нас на северном склоне и мы сможем, по крайней мере, поехать верхом. Бедный, но законопослушный плотник со своей женой хочет переехать в Рим, чтобы попытать там свое счастье.

– В Рим? Но ведь там нас обнаружат.

– Мы должны держать направление на север, если хотим добраться до твоей родины. Но сначала все дороги ведут в Рим. Если мы будем путешествовать как простые ремесленники, мы не возбудим любопытства. Кроме того, нам нельзя двигаться по Виа Аппиа, мы поедем по Виа Латина. Никому не придет в голову, что мы направляемся в логово льва. Нас будут преследовать на дороге в Брундизиум.

– Ты все заранее обдумал? – спросила она, и постепенно до нее дошло, что его странное поведение после того, как их обнаружила Ромелия, было частью его отчаянно смелого замысла.

Один! Этот мужчина превосходил безумной смелостью любого, кого она когда-либо встречала.


Дорога была трудной и темной. Из соображений безопасности они не могли зажечь факел и поэтому спотыкались о куски лавы, которых было полным-полно между виноградными лозами, фруктовыми плантациями и садами, окружавшими большое имение. Издалека раздался лай собак и вскоре затих.

Ночной воздух был приятно прохладен. Оба ни на мгновение не снижали темпа, и Клаудиус удивлялся выдержке Пилы.

Большими шагами она бежала рядом с ним, время от времени спотыкаясь о камни. Всю дорогу они ободряли и поддерживали друг друга.

Пила вспомнила о давно минувших временах в другом мире, когда она носила другое имя. Там ей приходилось бегать по шелестящим листьям и корням лесных деревьев, по холмам и пригоркам, по узким тропкам, через заросли кустарника. Быстро и ловко, подобно лани, она бегала тогда так, что ни один охотник не мог угнаться за ней.

Уже ребенком она научилась вместе со взрослыми выживать в диких лесах. Она могла днями голодать, умела построить из хвороста и листьев хижину, она знала корни, ягоды и грибы. Она попадала стрелой в цель на большом расстоянии и могла выловить голой рукой рыбу из ручья.

Тогда она была не Зигрун, девушка из племени киберов, а олениха с настороженными глазами и ловкими ногами, тогда дни ненастья и солнечные дни сливались перед нею в одно. Тогда…

Ветер свободы, как будто явившийся из ее прошлого, оживил ее инстинкты. Инстинкты, которые требовались ей, чтобы выжить. Жизнь в Риме сделала ее ленивой и расслабленной. Она находила желанными вкусную еду вдосталь, теплые ванны, мягкие ткани для платьев, но все это было ядом для ее закаленных мускулов, ее привыкшего к движениям тела, ее постоянно настороженного ума.

Теперь ей надо было задействовать спавшие в глубине нее инстинкты. Надо было выжить. Клаудиус был мужественным и сильным, он не знал боязни, но удастся ли ему справиться с жизнью на ее суровой германской родине?

Это был мрачный, негостеприимный мир, полный грозных опасностей.

Пила беспокоилась об опасностях в германских лесах, но при этом здесь, под теплым южным солнцем и мягким голубым небом, каждая стража у моста, каждый любопытный хозяин постоялого двора представляли для них смертельную опасность.

Северная сторона вулкана лежала в непроницаемой мгле. Выступила роса, сообщая о приближающемся утре. Клаудиус тихонько прищелкнул языком, пробираясь сквозь кусты.

Некоторое время он прислушивался, пока не обнаружил, что кто-то жует. Они стояли совсем близко к дремавшим мулам, которые в полусне щипали листву с колючих кустарников. Клаудиус облегченно вздохнул.

– Даже мулы с нами, – ухмыльнулся он и благодарно похлопал животное по шее.

Пила в испуге задержала дыхание, а потом тоже облегченно вздохнула, когда заметила животных.

Клаудиус снял свой шерстяной плащ и бросил его на траву.

– Давай немного отдохнем. На рассвете мы отправимся и смешаемся с передвигающимися торговцами. В темноте мы только возбудим подозрение.

Он притянул к себе Пилу. Она благодарно прижалась к нему, наслаждаясь его теплом. Она прислонилась головой к его плечу и почувствовала, что ее тело налито тяжелой усталостью. Однако мысли ее странным образом вертелись вокруг прошлого. Ромелия! Валериус! Скульптор! Темница!

Картины прошлого, как мозаика, проходили перед ее внутренним взором. На душе у нее было тревожно. Ее жизнь резко изменилась. Ромелия больше была не одна, не сама по себе, она несла ответственность не только за себя.

Рядом с ней был человек, который доверился ей, с которым она была связана в радости и в горе. Он спас ей жизнь, помог ей бежать, а теперь он бежал вместе с ней, отказавшись от своей прежней жизни, не зная, что его ожидает, что принесет ему будущее.

Но разве они уже не были связаны судьбой с того самого мгновения, когда она на арене в Риме умоляла демонов подземного мира о помощи ему, или же еще раньше, когда она заглянула в его темно-голубые глаза.

– Ты сомневалась во мне, не правда ли, любимая? – Клаудиус, казалось, отгадал ее мысли и успокаивающе погладил ее по руке.

– Гм.

– Я сказал тебе однажды. Что бы ни случилось, никогда не забывай, что я тебя люблю.

– Я не забывала, – ответила она тихо.

– Но ты в это не верила.

– Гм, – Пила почти стыдилась своих мыслей, однако должна была признать, что она действительно считала Клаудиуса предателем. Она думала, что он предал ее в тот момент, когда судьба оказалась немилосердна к ним, не зная, что все это было его расчетливой игрой, когда он с невероятным самообладанием заключил ненавистную Ромелию в объятия и разыграл влюбленного кавалера.

Как трудно было ему проявить это самообладание, мог знать только он сам. Ему стоило сверхчеловеческих усилий не убить Ромелию, когда он держал ее в своих объятиях.

Он с удовольствием переломал бы ей все косточки, придушил бы ее, раздавил бы ее своими руками, однако эта смерть была бы для нее слишком легкой, слишком просто она ускользнула бы от ответственности за свои позорные деяния. Разочарование и ожесточение покинутой, ужасный момент, когда она обнаружит, что ее обошли, сведут ее с ума, отравят еще больше ее и без того злобный характер. Однако ему было ясно, что пока Ромелия жива, она останется постоянной опасностью для них обоих. Они должны покинуть Рим, чтобы сойти с пагубной орбиты, по которой движется жизнь озлобившейся женщины.


Ромелия лихорадочно бегала по атриуму виллы взад и вперед. Перед ней стояли, выстроившись в ряд, пятеро ее рабов-стражников и четверо гладиаторов из Помпеи. Она нервно стучала прутом по ладони.

– Как это могло произойти? – в бешенстве выкрикивала она. – Вы ослепли или совсем лишились сил?

– Я заверяю тебя, благородная дама, что мы внимательно осмотрели каждого, кто встречался нам на дороге. Даже карлик из Африки, и тот не ускользнул бы от нас. Их не было на дороге. – Нанятый гладиатор открыто посмотрел Ромелии в глаза.

– Это невозможно! Тогда они сошли с дороги, может быть, использовали побочные пути.

– Тогда бы мы их тоже увидели, потому мы разделились и обыскали все окрестности.

– Я должна распять вас всех на кресте. Вы ни на что не годные бестолочи, вас обдурили, и вы не смогли схватить их!

Глаза Ромелии метали молнии, и она снова и снова угрожающе рассекла прутом воздух.

– Три дня! Потеряны три дня, – взвыла госпожа. Нанятый гладиатор сузил глаза.

– Мы не такого благородного происхождения, как ты, матрона, но и у тебя нет права так обращаться с нами. Мы сделали все, что было возможно. Может быть, ты ошиблась, и они убежали совсем не в Брундизиум.

Он повернулся и кивнул своим товарищам. Коротким кивком они распростились с Ромелией и покинули атриум. Без слов Ромелия смотрела им вслед. Она чувствовала себя униженной этими грубыми парнями, Клаудиусом, Пилой…

Раздосадованная до остервенения, она подняла прут и без выбора начала бить им пятерых рабов-стражников, которые безропотно сносили ее побои. Она взбесилась, лицо ее превратилось в страшную маску, из горла вылетали животные звуки.

Остановилась Ромелия только тогда, когда все пятеро мужчин, истекая кровью, лежали на полу. Она отбросила прут и в бессильной ярости забарабанила кулаками в стену.

Приступ бешенства прошел так же внезапно, как начался. Всхлипывая, она пригладила руками свою забрызганную кровью тунику и беспомощно огляделась.

Где же они, если они не в Брундизиуме? Где?

Нет! Ромелия упала на стул и схватила бокал с вином. Она опорожнила его одним глотком. Ну, конечно же! Пила из Германии. Туда-то она и направилась, и этот негодяй вместе с ней. Почему она сразу об этом не подумала? Теперь у них три дня форы. Однако даже самая ловкая лань не убежит от волков, если их много.

– Целиус!

Срочно вызванный раб прибежал и в целях безопасности упал на пол.

– Поднимись, ты, жалкий лизоблюд. Мне не нужна змея, ползающая в пыли. Быстро отправляйся в Помпеи, в Стабии, в Геркуланум. Напиши на всех стенах следующие слова: Ромелия, жена благородного сенатора Валериуса, подарит десять тысяч сестерциев тому, кто поймает беглую рабыню Пилу и гладиатора Клаудиуса и привезет их в Помпеи.

Целиус вскочил и побежал со всех ног, чтобы выполнить приказание госпожи. Откуда Ромелия взяла бы десять тысяч сестерциев, ей самой было неясно, потому что все свое движимое имущество она вложила в собственный побег. В данный момент ей это было совершенно безразлично. Она хотела захватить беглецов любой ценой.

Довольная, она откинулась на стуле и велела Друзилле налить себе еще один бокал вина. Она выпила его неразбавленным и насладилась чувством эйфории, которую возбудил в ней напиток. Внезапно Ромелия поднялась и открыла свой сундук. Из-под тканей она вытащила длинные волосы, которые отрезала у Пилы. Она открыто наденет этот трофей в день своего триумфа, когда Пила и Клаудиус умрут на арене.

– Друзилла-а-а!

– Да, госпожа, я стою рядом с тобой, – испуганно прошептала служанка.

– Пошли раба в Помпеи. Пусть приведет изготовителя париков, и самого лучшего, какой только есть в городе.

Глава 13

Через римские территории

Они ждали в молчании и прислушивались к песне проснувшихся птиц. Клаудиус достал из спрятанной корзины два яблока.

– Мы должны отправляться в путь, – сказал он только, и они сели на мулов.

Жизнь пробудилась на дороге, которая стала похожа на пульсирующую вену; нескончаемым потоком люди направлялись в ненасытный Рим. Клаудиус и Пила влились в бесконечную вереницу крестьян, ремесленников, рабов и солдат, телег, ослов и мулов. Никто не обратил на них внимания.

На Пиле было шерстяное платье с длинными рукавами и накидка, которая прикрывала ее волосы. Она уже пережила позор того, что волосы у нее были отрезаны, да и в Риме в то время были модны короткие волосы. Однако ее мог бы выдать светлый цвет ее волос.

Клаудиус также был одет просто, как ремесленник. На своих мулах они смотрелись двумя путниками из бесчисленного множества тех, кто устремлялся в жизненный центр империи.

По мере удаления странное напряжение, давившее на Пилу, ослабевало, но Клаудиусу становилось все более не по себе. Они приближались к Капуе, где находилась школа Лентулуса, его родина, если ее можно было считать таковой. В Капуе Клаудиус был очень известен и уважаем. Он боялся, что его узнают, однако они должны были пересечь Капую, чтобы выйти на Виа Латина, которая впоследствии соединялась с Виа Аппиа.

В Капуе ремесленники и крестьяне загромоздили свои прилавки товарами и вели бойкую торговлю. Узкие улочки города были едва проходимы. Тяжелые телеги загораживали путь, между ними теснились животные, и проклятия погонщиков эхом отражались от стен домов.

Тяжелая повозка, запряженная двумя быками, опрокинула прилавок торговца фруктами. Фрукты покатились по улице, торговец жалобно завопил, погонщик быков, жестикулируя, оборонялся, и в конце концов за дело взялась городская стража.

Клаудиус слез с мула и повел его и животное Пилы через всю эту толкучку. Они проложили себе путь к боковой улице, где было несколько спокойнее. Здесь находились таверны, рестораны, маленькие лавочки ремесленников и лупанарии.

Одна из меретрицес, предлагавших свои услуги, столкнулась с Клаудиусом.

– О, извини, – пробормотал Клаудиус и хотел проскользнуть мимо нее.

– Привет, незнакомец. Куда так торопишься?

Меретрица повернулась и посмотрела ему в лицо.

– О, разве мы друг друга не знаем? – проговорила она несколько растерянно.

– Конечно нет. – Клаудиус быстро отвернул от нее голову. Каждая красивая девушка в Капуе знает его.

Несколько растерянно посмотрела она ему вслед, потом пошла дальше, качая головой. Клаудиус нетерпеливо дергал за поводья мулов, он хотел покинуть Капую как можно быстрее, однако когда они вышли из боковой улицы, они снова вынуждены были остановиться. Солдаты маршировали к северному выходу из города. Клаудиус завел мулов во двор.

– Останься здесь и подожди, – сказал он Пиле. – Я один зайду за угол и посмотрю, свободен ли проход.

– Будь осторожен, – озабоченно предупредила его Пила.

Клаудиус улыбнулся.

– Не беспокойся, это детская игра.

Он лениво дошел до угла и свернул на улицу, обошел марширующих солдат и остановился у входа в таверну.

– Угодно бокал вина? – спросил хозяин.

– Нет, спасибо, – ответил Клаудиус.

– А что же тогда здесь делаешь ты, бездельник? Украсть что-нибудь?

Он схватил Клаудиуса за плащ. Почти автоматически Клаудиус положил руку на рукоять меча, и хозяин растерянно посмотрел на него. В последнюю минуту Клаудиус сдержался. Ремесленники не носят оружия. Он глубоко вздохнул.

– Я не бездельник, а плотник, а теперь отпусти меня, ты, фальсификатор вина, до того, как я подожгу твою лавку.

– Я не хотел сказать, что считаю тебя бездельником, – проворчал хозяин, – но вокруг трется столько отребья, и все хотят в Рим.

– А куда отправляются солдаты? – спросил Клаудиус.

– Тоже в Рим. Там что-то не в порядке, говорят о волнениях в городе.

– Я тоже хочу в Рим, я ищу работу, – сказал Клаудиус.

– Все хотят в Рим, и все ищут работу. Хватает рабов, для свободных рабочих мест нет, поэтому-то в Риме и дошло до восстания. Я советую тебе поискать счастье где-нибудь в другом месте.

– Так, так, – пробормотал Клаудиус, – теперь я хотел бы выпить бокал вина.

Хозяин обрадованно поставил на стол глиняный бокал и налил вина. Может быть, он узнает что-либо от чужого, что он смог бы за монеты продать префекту. Никогда не знаешь, где тебе повезет. Клаудиус бросил на стол медную монету, выпил бокал одним глотком и покинул грязную таверну. То, что он услышал, глубоко обеспокоило его. Он быстро вернулся к Пиле.

– Пойдем, мы поедем просто за солдатами, сейчас у нас нет выбора, они маршируют по Виа Аппиа, а мы отправимся по Виа Латина. Она не такая широкая и удобная, но зато на ней не так много народа. Кажется, в Риме восстание. Нам ни в коем случае нельзя ехать в Рим.

– Но как мы поднимемся к белым горам? – боязливо осведомилась Пила.

– Посмотрим. Мы обойдем Рим с востока через Апеннины.

Они торопливо покинули Капую и присоединились к солдатам. Клаудиус предположил верно. После того как они пересекли реку, дорога раздваивалась. Пока солдаты маршировали дальше по Виа Аппиа, Клаудиус и Пила воспользовались Виа Латина. Они были не единственными, кому пришла в голову эта мысль, поэтому здесь им пришлось терпеливо пережидать задержки и помехи – путешественники ехали в обоих направлениях. Дорога была изъезженной, и тот, кто попадал колесом в одну из глубоких выбоин, рисковал сломать ось.

– Эй, ты! Ты ремесленник? – спросил его солдат, когда они перед деревней Руфрае пробирались через толпу.

– Я плотник, а что?

– Впереди затор, у повозки с быками сломалось колесо. Иди и помоги погонщику.

– Я плотник, а не каретник, – запротестовал Клаудиус.

– Закрой рот, – заорал на него солдат. – Это одно и то же, дерево есть дерево, надо освободить дорогу, потому что к вечеру здесь пойдет еще одна сотня солдат.

– У меня нет с собой инструмента, – проворчал Клаудиус.

– Ты говоришь, что ты ремесленник, и у тебя нет с собой инструмента? Считаешь меня идиотом? – Лицо солдата покраснело.

Клаудиус счел за лучшее не выводить солдата из себя.

– Иду, позволь, по крайней мере, моей жене подождать здесь в стороне, – успокоил его Клаудиус.

Он последовал за ним пешком, и они протолкались сквозь толпу людей. Поперек дороги лежала саккариа, с которой крестьянин уже сгрузил капусту и сложил кочаны у края дороги. Вместо того чтобы чинить свою повозку, он был занят тем, что отгонял от своего товара дерзких воров.

– Отгони, по меньшей мере, любопытных прочь, пока я помогу крестьянину, – проворчал Клаудиус.

Вместе с крестьянином они вытащили повозку из выбоины к краю дороги, сломалась ось в большом колесе.

– Тут я тебе не могу помочь, крестьянин, – сказал Клаудиус и с сожалением пожал плечами. – Тебе нужна новая ось, а ее у меня нет.

– Что же мне делать? – причитал старик, прыгая вокруг своей повозки, как козел. – Если я оставлю мою капусту, чтобы пойти в деревню, у меня украдут все, когда я вернусь.

– Оставь солдата караулить твою капусту, – посоветовал ему Клаудиус. – Больше он все равно сейчас ни на что не годен. Тогда ты сможешь спокойно пойти в деревню и велеть изготовить себе ось.

– Спасибо тебе, гражданин, за твой добрый совет. Давай вместе пойдем в деревню, ты, наверняка, идешь той же дорогой.

– О нет, позади меня ждет жена. Я должен идти к ней.

Извинившись Клаудиус быстро пробрался сквозь толпу, которая потихоньку начала рассасываться, и заторопился к Пиле.

– Почему солдат был так неприветлив? – хотела знать Пила. – Он тебя проверял?

– Нет, до этого не дошло, но, может быть, мне стоит выбрать себе другую профессию. Плотник слишком популярная профессия на дорогах, где постоянно ломаются повозки, а у меня с собой нет инструмента, это бросается в глаза.

Пила кивнула. Не так просто преодолевать дорогу, где большинство прохожих – крестьяне, торговцы или ремесленники.

Они продвигались вперед с трудом и за первый день далеко не ушли.

– Мы должны переночевать на постоялом дворе в Руфрае, – предложил Клаудиус. – Нет смысла сегодня ехать дальше, я найду дешевый постоялый двор, где на нас не обратят внимания.

Клаудиусу не пришлось долго искать, на относительно спокойной боковой улочке они нашли постоялый двор с конюшней, где оставили своих мулов.

Хозяин предложил им крошечную комнатку без окон, которую им по крайней мере не пришлось делить с другими. Они внесли свой багаж и сложили его в углу.

– Лучше, если ты останешься здесь, – сказал Клаудиус. – В этих постоялых дворах часто воруют, а нам еще потребуются наши резервы.

Пила кивнула. Она устала, и ей очень хотелось вытянуться на соломенном матрасе. Она положила голову на узелок, в который были завернуты деньги и украшения Ромелии. Вскоре она заснула.

Клаудиус тем временем спустился по шаткой деревянной лестнице вниз и сел на одну из длинных скамеек в общем зале. В комнате собралось много народа, некоторые путешественники ели ложками пшенную кашу, которую продавали дешево, другие пили смешанное с водой вино.

Хозяин поставил перед Клаудиусом хлеб, оливковое масло и поджаренное сало и налил ему теплого вина. Пока жевал, он внезапно услышал крик, раздавшийся от двери.

– А вот и плотник!

Клаудиус неохотно поднял глаза. Это был крестьянин, который наконец добрался до места. Другие гости обернулись и критически посмотрели на Клаудиуса.

– Что ты так кричишь, капустник? – проворчал Клаудиус. Ему ни в коей мере не хотелось обращать на себя чьи-то глаза.

– О, я только хотел поблагодарить тебя за твою помощь и угостить тебя бокалом вина. Местный каретник завтра рано утром починит мою повозку.

– А где твоя капуста? – захотелось узнать Клаудиусу.

Крестьянин хитро рассмеялся.

– Солдат все еще сидит там и караулит ее. Завтра рано утром я и его отблагодарю вином.

– Ну, тогда за твою капусту! – Клаудиус приподнял свой бокал. На верхнем этаже послышался шум.

– О боги, что там еще? – заорал хозяин.

Клаудиус вскочил, когда услышал крик Пилы.


Пила проснулась, когда ее коснулась чья-то рука.

– О, Клаудиус, я так устала, – пробормотала она во сне и повернулась на другой бок. Крепкая рука ухватилась за нее.

– Что ты делаешь? – испуганно спросила она и проснулась.

Она смотрела в ухмыляющееся лицо незнакомого мужчины. Ей в нос ударил кислый запах вина.

– Кто ты? Уйди! – крикнула она.

– Не церемонься, баба, ты ведь здесь для гостей.

– Это ошибка, я замужем.

– Тем лучше. Тогда ты знаешь все; что надо.

Мужчина надвинулся на Пилу и рванул ее платье.

Покрывало слетело с ее головы.

– Смотри-ка, – удивился незнакомец. – Ты светлая, как колос пшеницы.

С громким смехом он прижал ее к соломенному матрасу и надавил на нее ногами.

– Помоги! Клаудиус, помоги мне! – в отчаянии закричала Пила.

С ревом Клаудиус кинулся на мужчину и оторвал его от Пилы, он вытащил свой меч и приставил его к горлу мужчины.

– Эй, да в чем дело? – оборонялся пьяница. – Все хорошо, я хотел только немного позабавиться. Только и всего.

– Но не с моей женой, – прошипел взбешенный Клаудиус и прижал кончик меча к его глотке.

Хозяин решительно встал между ссорящимися.

– Я не хочу, чтобы здесь проливали кровь, – заявил он, – ведь ничего же не случилось.

– Да? А мою жену чуть было не изнасиловали.

– Тогда лучше смотри за ней, – насмешливо сказал мужчина и указал на Пилу. – Она светлая, как германские меретрицы, как тут не разгорится аппетит, и как ты, собственно говоря, получил такую жену, или она все же меретрица?

– Пошел ты вон, свиное отродье. – Клаудиус схватил мужчину за грязную тунику и вышвырнул его из комнаты.

Стоявшие вокруг во все глаза смотрели на Пилу.

– Идите-идите, здесь больше не на что смотреть, а ты, хозяин, принеси моей жене поесть, жареную курочку и сыр.

Клаудиус присел рядом с Пилой, которая растерянно сидела в углу комнаты.

– Я не хочу здесь оставаться, – пожаловалась она тихо, дрожа всем телом.

– Ночь мы пробудем здесь, но я тебя больше не оставлю. Смотри, хозяин уже несет тебе еду.

Пила покорно опустила голову. Клаудиус подвинул ей поднос, курочка пахла очень вкусно. Пила с отвращением отвернулась от нее.

– Меня тошнит, – сказала она.

– Мне жаль, что тебя так расстроили, – утешал он любимую, – но поешь все-таки, тебе нужны силы. Завтра утром на рассвете мы отправимся в путь.

Пила отпила глоток воды и взяла сыр.

– Ешь курочку сам, – сказала она, – у меня действительно нет аппетита.

Внизу в пивной сидел крестьянин и удивленно качал головой.

– Странный плотник, – пробормотал он, – у него с собой нет топора, зато есть меч.


После этого они избегали ночевок на постоялых дворах и обходились неудобным местом у края дороги. Беглецы вскоре покинули Виа Латина и перешли на одну из узких торговых дорог, которая вела через Апеннины к Лакусу Фуцинусу. Преимущество было в том, что дорогу мало использовали и по ней продвигаться вперед можно было гораздо быстрее, чем по Виа Латина. С другой стороны, на них обращали больше внимания, однако Клаудиус был твердо уверен в том, что они отделались от своих преследователей. Фальшивый след на юг дал им достаточную фору, кроме того, за ними не так-то легко было уследить, потому что они покинули большие дороги.

Наступила осень, и погода в горах ухудшилась. К счастью, в их узелке было достаточно практичной одежды, которая им могла пригодиться прежде всего на севере. Ночами они прижимались друг к другу, потому что было прохладно и сыро. В одиноких горах Пила чувствовала себя значительно увереннее, чем среди людской сутолоки в городах. На пути им встретилось всего несколько деревень, там они покупали продукты, прежде всего хлеб, овощи и яйца, а у одного кожевника Клаудиус купил немного черной краски, которая используется для окраски кожи. Кожевник ничего не спросил, потому что Клаудиус купил у него пару крепких сандалий.

Делая покупки, Клаудиус всегда оставлял Пилу позади: высокая фигура и светлые волосы девушки бросались в глаза и ее наверняка запомнили бы. Даже если она накрывала волосы платком, светлая кожа и голубые глаза выдавали то, что она не римлянка.

Они миновали два больших города, Антинус и Лупус Ангитиэ, вблизи которого находилось святилище. Молодые люди смешались с паломниками, и Клаудиус все прислушивался, желая узнать, что творится на дорогах вокруг Рима.

Ночь они провели в одиноком месте на берегу озера. Пила страстно хотела искупаться и поглядывала на заманчиво чистую воду.

– Посмотри, что я тебе принес, – сказал Клаудиус и выложил свои покупки.

Пила с любопытством посмотрела на маленькие горшочки.

– Что это? – спросила она.

– Это обувная краска, ею ты должна окрасить свои волосы. Я боюсь, что если кто-то снова сорвет с тебя накидку, то нашей маскировке придет конец.

Пила ошарашенно смотрела на него.

– О, нет, пожалуйста, нет, для меня и так было ужасным позором, когда я потеряла мои длинные волосы. А теперь еще и красить их?

– О боги, Пила, кончай со своим глупым германским тщеславием. Речь идет о нашей жизни. Разве ты сама не видела, как реагируют мужчины на твои светлые волосы? Я не могу постоянно обнажать меч, тогда получится, что я сопровождаю тебя как римский солдат, однако для этого у меня недостает снаряжения.

Итак, не разыгрывай театральное представление и вотри эту мазь в волосы.

– Из чего она состоит? – У Пилы на глазах показались слезы.

– Понятия не имею, наверное, из какого-нибудь железного блеска и медного купороса, но если это красит кожу, то сделает темными и твои волосы.

Пила в ужасе уставилась на горшочки.

– Тогда я буду выглядеть как старухи, которые вычищают пепел из печей.

– Это только потому, что ты боишься, что я уже не посчитаю тебя красивой. – Клаудиус рассмеялся и шутливо потянул ее за ухо. – И еще: я принес тебе порошок, которым ты напудришь свою кожу. Тогда у тебя будет почти такая же смуглая кожа, как у Ромелии.

– Ты говоришь это несерьезно.

– Совсем наоборот, и если ты не сделаешь этого сама, тогда это придется сделать мне.

– Только осмелься, я буду обороняться ногтями, я не только крестьянская девушка, но и воительница.

Клаудиус рассмеялся.

– Тебе это не поможет, потому что без окраски я отказываюсь путешествовать с тобой дальше.

Пила фыркнула.

– Почему ты внезапно стал так строг со мной?

– Ради твоей безопасности. Когда мы минуем озеро, мы выйдем на Виа Валериа и доберемся до Альпа Фуценс, крупного города. Я не трус, но я не хотел бы идти на открытый бой. Кроме того, я не знаю, отказалась ли Ромелия от мысли преследовать нас. Как только она заметит, что я заманил ее в неправильном направлении, она очень быстро сообразит, что мы пробираемся на север. Если она отправит преследователей на лошадях, то у нас нет шанса уйти от нее, если только мы не применим хитрость и не переоденемся.

Пила опустила голову, ей стало стыдно. Клаудиус рискует своей жизнью, спасая ее, а она спорит из глупого тщеславия. Она не на севере, где ее волосы были символом ее принадлежности к племени кимберов. Хотя ее племя узнало бы ее и с темными волосами. Кроме того, они ведь отрастут.

– Мне жаль, – пробормотала она, виновато извинившись. Пила взяла горшочки и отправилась на берег реки, чтобы вымыть себе волосы и смазать их обувной краской. Краска прочно пристала к ее волосам. За это время она собрала с берега большие камни и положила их в воду, где образовалась маленькая бухточка.

Удивленный Клаудиус наблюдал за ее действиями с небольшого расстояния. Однако он почувствовал, что Пила хочет остаться одна, и не мешал ей.

С большим трудом Пила сделала для себя нечто похожее на натуральную ванну, в которую она, в конце концов, и уселась. Теперь у нее не возникало чувства, что она находится в воде, не имевшей берегов. Она с удовольствием плескалась и смыла лишнюю краску с волос, закрутила мокрые пряди волос в мелкие локоны, которые часто видела у Ромелии. Такую прическу обычно делали женщины в Помпеях и еще украшали ее филигранной сеткой из золотой проволоки или жемчуга. Клаудиус будет ею доволен. Она высушилась и напудрила лицо, шею и руки порошком, который принес Клаудиус, критически посмотрела на себя в ясное зеркало воды. На нее глядело чужое лицо.

Медленно, почти стыдливо вернулась Пила к Клаудиусу. Он, улыбаясь, взглянул на нее. Пока она купалась, он приготовил еду, которую сварил в горшке над костром.

– Я кажусь себе такой безобразной, – пожаловалась Пила.

– О, нет, ты выглядишь чрезвычайно привлекательно. Кроме того, когда мы сегодня ночью будем любить друг друга, будет темно, и я тебя не увижу. – Он лукаво ухмыльнулся, и краска смущения, появившаяся на ее лице, была заметна даже под толстым слоем пудры.

– Ты – чудовище, – воскликнула она и бросила в него мокрым полотенцем, которое попало ему прямо в лицо.

– Разве я заслужил это после того, как сделал из тебя настоящую римлянку? – произнес он с наигранным возмущением.

Она присела рядом с костром и старалась не смотреть на него, потому что уголки его рта снова подозрительно подрагивали.

Бесстрастно налил он овощного супа из горшка, после того как разбил в него два яйца.

– Иди, моя голубка, давай поедим в мире, кто знает, когда мы сможем снова приготовить такой вкусный суп.

– Ты о чем? Разве мы не пойдем больше через эти горы на север?

– Пойдем, но я не знаю, как далеко мы сможем продвинуться по этой дороге вперед. Есть еще одна дорога, которая ведет к восточному побережью, по ней наше путешествие на север будет значительно легче. Однако до этого…

Пила тихо вздохнула.

– Обними меня, Клаудиус, я не знала, что мир такой большой.


На девятый день их побега они добрались до Виа Цецилиа, которую проложили лишь несколько лет назад, – она связывала Рим с восточным побережьем. Теперь они снова стали продвигаться быстрее. Уже через полтора дня они добрались до Хадрии, откуда повернули снова на север.

Дорога шла вдоль побережья, поэтому они не могли заблудиться.

– Удивительно, какие хорошие дороги проходят через всю Римскую империю, – поразилась Пила.

– Чтобы править такой большой империей, – объяснил Клаудиус, – необходимо иметь быструю связь между разными ее частями, но еще важнее, чтобы по этим дорогам смогли быстро продвигаться легионы.

– Знаешь, сначала я думала, что высокие дома в Риме построили боги, потому что люди не могут нагромоздить так много камней друг на друга. – Она рассмеялась. – Знаешь, когда мы сейчас передвигались по этим прекрасным дорогам, я вспоминала о прошлом. Покинув нашу родину у северного моря, мое племя с трудом продиралось через леса. Иногда мы должны были прорубать себе тропы или же двигаться тайными дорогами торговцев янтарем. Нам требовался целый год, чтобы пройти расстояние, которое по римским дорогам можно пройти за три недели.

– Ты очень хочешь вернуться туда? – спросил Клаудиус, улыбаясь.

Пила опустила глаза.

– Там мой народ, мое племя, моя родина. Батраки моего отца обрабатывали поля, когда меня захватили в плен. – Она на минуту замолчала. Да, она и в самом деле сказала «батраки моего отца»… хотя при этом Зигмунд сам стоял за плугом – у него было мало батраков. А она сама кормила свиней – служанка умерла прошлой зимой. И все же она хотела снова вернуться назад, к своему племени, где чувствовала себя в безопасности.

Она искоса посмотрела на Клаудиуса. Для Клаудиуса это будет разительной переменой – грубая жизнь, другие нравы… Может быть, она была слишком эгоистичной, когда потребовала от него подобной жертвы, однако в Риме для него не было никакого другого будущего, кроме как умереть на арене. А какое будущее ожидает его на ее родине, среди германских племен?

– О чем ты думаешь, любимая? – прервал Клаудиус ее размышления. – На твоем лице написана такая забота…

– Ах, ни о чем. В голову лезут всякие глупые мысли. Я подумала, не могли бы мы один день отдохнуть. Я бы охотно отправилась в термы, расслабилась и выспалась один раз в мягкой постели.

Она не хотела признаваться в том, что с некоторого времени чувствует себя нехорошо и едва переносит покачивание на спине мула. Если бы она старательно не наносила на лицо каждое утро толстый слой пудры, то Клаудиус заметил бы ее бледные щеки и темные круги под глазами.

Клаудиус подумал.

– Ну, денег у нас хватит, и я думаю, что вряд ли нас до сих пор преследуют. Мы должны отдохнуть и дать передышку нашим бравым мулам. Мы найдем в Ариминуме хороший постоялый двор.

В прибрежном городке Ариминуме Клаудиус нашел скромный, но чистый постоялый двор, где он на несколько дней снял комнату. За это пришлось отдать большую часть денег, но Клаудиус не сожалел об этом. Он тоже был рад, что снова сможет поспать как цивилизованный человек. Кроме того, ему нужно было продать кое-какие украшения Ромелии, чтобы иметь достаточно денег.

Они получили комнату с широкой кроватью, устройством для купания и окном. Самым важным было то, что комната запиралась, теперь он мог пройтись с Пилой по городу, не оставляя кого-либо присматривать за багажом.

Сначала они освежились, переоделись и велели сварить себе вкусный обед, который им принесли в комнату. Обед был приготовлен из только что пойманной рыбы, и даже Пила, у которой несколько дней не ладилось с желудком, с удовольствием съела большую порцию тушеной морской рыбы с овощами и хлебом. Потом они прилегли на свежую простыню и насладились физической близостью так, как будто не видели друг друга несколько недель.

– Твое тело было рядом со мной три недели каждую ночь, а сегодня мне кажется, будто я люблю тебя в первый раз.

– Я чувствую то же самое, – прошептала Пила и обняла его. – Римская цивилизация все-таки имеет некоторые преимущества.

Она тихо рассмеялась.

– Клаудиус, пожалуйста, люби меня, как будто это в первый раз.


Пила не желала ничего более горячо, чем посетить термы. Клаудиус тоже. Если раньше Пила могла целую зиму не купаться и мыться только в холодной воде, то теперь она научилась ценить римские бани. После трехнедельного путешествия ей очень хотелось расслабиться в теплой ванне.

Они вместе направились на следующий день в термы.

Клаудиус простился с ней перед баней, предназначенной только для женщин, напомнив ей перед этим, чтобы она была осторожнее. До того, как они покинули постоялый двор, Клаудиус надел на нее несколько браслетов Ромелии, чтобы спрятать ее клеймо. Если в термах кто-то обнаружит, что она рабыня, все будет кончено.

После того как Пила разделась, она набросила на себя легкую накидку. Это не бросалось в глаза, и она могла пройти в различные помещения бани, не обращая на себя внимания. К сожалению, в судатионе она с испугом заметила, что крем для обуви не выдерживает и с ее волос на плечи стекают маленькие темные ручейки. Рабы в бане, однако, не обратили на это внимания, они натерли ее маслом и сделали ей массаж, она пропотела, а затем снова вымылась в теплой воде. Она чувствовала себя как заново рожденная и с удовольствием поплескалась в бассейне с теплой водой в балинеуме. Она не заметила, что пара черных глаз тайком наблюдает за ней.

Женщина среднего возраста сначала следила за Пилой глазами, а потом незаметно последовала за ней по термам. Ей с самого начала бросилось в глаза, что Пила слишком высока для римлянки, и у нее очень светлая кожа. У нее была модная прическа помпеянки и хорошие, ни в коем случае не дешевые украшения, и двигалась она уверенно, однако когда она сняла накидку, женщина заметила, что Пила, в отличие от римлянок, не удалила волосы с тела: между ее стройными бедрами светился треугольник золотистых волос.

Женщину, наблюдавшую за Пилой, звали Эмилия. Она была женой влиятельного и известного сенатора Гнея Помпилиуса, дамой средних лет, с такими же черными, как и волосы, глазами. Тело у нее было ухоженное и, казалось, не тронутое временем. Она сознавала свою красоту, однако держалась позади, чтобы не привлекать внимания Пилы. Несколько раз она подходила к Пиле ближе и внимательно осматривала ее. Она первый раз видела в термах такую высокую незнакомку, и верное чувство подсказывало ей, что она нашла ту, которая ей нужна.

До того как отправит своего сына к девушке, она должна сама составить мнение о ней и оценить ее физические способности. То, что она увидела, удовлетворило ее даже больше, чем ей было по нраву, она даже почувствовала ревность при мысли о том, что предоставит эту светлокожую женщину своему придурковатому сыну. Может быть, ей самой следует сначала опробовать девушку…

Пила покинула термы и непрямым путем направилась в гостиницу, потому что Клаудиус не должен был ее ждать. Она чувствовала себя в этом городе уверенно. Кто ее будет здесь подозревать? Клаудиус тоже должен порадоваться баням и расслабиться в воде столько, сколько он захочет. Кроме того, он намеревался продать кое-что из украшений Ромелии.

Пила прошла мимо лавки с тканями и посмотрела на выложенный товар. Она охотно купила бы кое-какие теплые ткани – когда они пересекут Альпы, станет значительно холоднее. Может быть, на высоте уже лежит снег.

От трактиров и из близлежащих таверн веяло запахом вареного мяса и рыбы. Сильная тошнота охватила ее, и все завертелось у нее перед глазами.

– Тебе нехорошо? – прозвучал женский голос, и чья-то рука поддержала Пилу.

– Мне? О нет, спасибо, у меня к горлу подступила тошнота, извините.

– Не беспокойся, мне ничего не стоит тебе помочь. Меня зовут Эмилия. Я могу что-нибудь сделать для тебя? Где ты живешь? Я провожу тебя домой.

– Благодарю, все уже в порядке. Пожалуйста, не беспокойтесь, матрона. Вероятно, это от горячей ванны, которую я приняла в термах.

– Нет, нет, конечно, я провожу тебя. Я буду упрекать себя, если с тобой что-нибудь случится по дороге. Итак, куда ты направляешься?

– На постоялый двор, к «Зеленой морской звезде». Там я сняла комнату.

Эмилия проводила ее до постоялого двора и довела ее до комнаты. Клаудиус еще не вернулся, и Пила бросилась на постель. Эмилия проворно огляделась и заметила багаж. На полу лежала одежда, на столе украшения.

– Ты путешествуешь? – начала выспрашивать ее Эмилия.

Пиле было слишком плохо, чтобы она могла отреагировать на странный тон голоса Эмилии, тем не менее она проявила осторожность.

– Нет, я приехала и хочу поселиться в городе. Я должна найти для себя квартиру, а до этого я остаюсь на постоялом дворе. Еще раз спасибо за то, что вы меня проводили.

– Не стоит благодарности, выздоравливай, я пойду, но мы, безусловно, с тобой еще увидимся. Я, в любом случае, буду рада этому.

Эмилия покинула постоялый двор и заторопилась домой. В перистиле сидел краснолицый молодой человек и лениво жевал кусок ветчины, отрывая при этом пальцами лепестки от розы.

– Прекрати жрать, ты, мешок с жиром. Я нашла ту, которая тебе подойдет. С ней что-то не так, и по этой причине она будет тебе покорна.

– Да? – Придурковатый парень зевнул и, казалось, пробудился от своей флегмы.

– Все тело у нее светлое, она очень высокая, кожа у нее, как молоко, и стройные ноги.

– И что же здесь не так?

– Она окрасила волосы в черный цвет, хотя все женщины мечтают о том, чтобы быть блондинками. Она что-то скрывает. Но я выясню, что. Она живет в «Зеленой морской звезде», вторая дверь налево, на верхнем этаже.

– Она одна?

Эмилия кивнула.

– Теперь будь мужчиной, мой сын, ты должен удовлетворить свои желания, иначе ты снова заболеешь.

– Да, мама. – Он тяжело поднялся, потом взял треххвостую плеть с железными шариками на концах и засунул ее под тунику.


Пила заснула беспокойным сном. Она устала в бане, и странная тошнота подавляла ее, она чувствовала себя больной, и тело, казалось, не слушалось ее. Странным образом она ощутила физическое давление, от которого внезапно проснулась. С ужасом бедняжка почувствовала, что руки и ноги у нее связаны, а во рту кляп. В панике она выпрямилась и увидела толстого молодого человека, который смотрел на нее блуждающим взглядом.

– Мама была права, – пробормотал он. – Ты светлая.

Слюна стекала с его похотливых губ, и Пилу затрясло от отвращения и ужаса.

– Дрыгайся, красавица, мне понравится, если ты будешь сопротивляться. Скоро с твоей красотой будет покончено. – Он хихикнул и махнул рукой, сжимавшей маленькую опасную плеть. Он отодвинулся и со свистом ударил ею по воздуху. Плеть щелкнула, не дотронувшись до тела Пилы. Он снова засмеялся, когда увидел, как Пила вздрогнула. Он еще несколько раз повторил свою извращенную игру, пока, наконец, раздался удар. Пила взвилась от сильной боли – будто нож вонзился в ее кожу.

– Ну как, тебе весело? – хохотнул он и схватил себя между ног. – Только попытайся кричать, тебя никто не услышит. А если ты меня предашь, тогда и я выдам твою тайну. Почему ты выкрасила волосы? Что ты скрываешь? Я все знаю! Хи-хи-хи.

Снова свистнула плеть и разорвала ей кожу на бедрах.

Почти в обмороке от страха и боли Пила извивалась в своих путах и мысленно звала Клаудиуса. Он ведь должен почувствовать, что она в ужасной опасности.


Клаудиус после приятного посещения терм с удовольствием прогулялся по форуму Ариминума. Он нашел торговца, которому мог продать некоторые украшения, принадлежавшие Ромелии. Им срочно были нужны наличные деньги, чтобы в случае нужды купить себе проход через северную границу.

Клаудиус знал, что наемники были продажны и звонкая монета необходима. Ему было немного жаль, что Пила теперь не сможет украсить себя драгоценностями, когда выложил перед торговцем браслет, цепь и сережки. Пила выглядела необыкновенно женственно и привлекательно, когда носила украшения, однако ему было ясно, что на севере в ходу не те ценности, что в Риме. Крепкая обувь и теплая одежда там были важнее, чем золото и драгоценности.

Он засунул сестерции в кошелек, который носил на теле. Торговец не спросил, откуда у него эти изысканные украшения, которые были достойны патрицианки, и Клаудиус был рад этому.

Когда Клаудиус завернул за угол у торговых рядов, ему пришлось отпрянуть. Навстречу ему шли двое мужчин, которые с нарочитой медлительностью прохаживались по рынку. Однако вместо того чтобы глядеть на выложенный товар, они смотрели в лица людей и опрашивали торговцев. Клаудиус судорожно раздумывал, откуда он мог знать этих мужчин. Он впервые был в этом городе, и было невозможно, чтобы кто-нибудь его здесь знал. С другой стороны, вполне вероятно, что в этом порту могли остановиться по делам путешественники из Рима. Однако о чем они расспрашивают торговцев?

Клаудиус незаметно приблизился к обоим, притворяясь, что с интересом рассматривает выложенные на прилавках товары. Когда он встал совсем рядом с ними, его внезапно бросило в жар. Это были два гладиатора из Помпеи. Он знал их по тренировкам. Несколько раз у казарм в Капуе проходили учебные бои, и в них принимали участие также помпейские гладиаторы. Против одного из них Клаудиус однажды сражался. Он узнал его по шраму, пересекавшему лицо. Склонившись над рулоном шерсти и проверяя его качество, он прислушался, о чем они расспрашивают торговцев. Они искали мужчину с высокой светловолосой женщиной.

Торговец с сожалением покачал головой, и оба медленно пошли дальше.

Встревоженный Клаудиус покинул рынок и заторопился к постоялому двору. Он не мог отделаться от чувства, что Пила в опасности. Ромелия, должно быть, заметила, что след в Брундизиум был ложным, и наняла людей, которые искали их по всей стране. Конечно же, преследователям было ясно, что беглецы, вероятно, находятся не на Виа Аппиа, а используют боковые дороги. Дорога через Ремину вела прямо к проходам в Альпах на Норициум.

Когда дверь открылась, Пила увидела только взлетевшую тень и услышала медвежий рев. Затем сверкнул меч и с хрюкающим звуком бесформенное тело молодого человека упало как мешок. Все произошло очень быстро.

Клаудиус захлопнул дверь. Мечом он разрезал путы Пилы и схватил ее в свои объятия.

– Что эта свинья сделала с тобой? Откуда он пришел?

– О, Клаудиус, это было ужасно. Я спала, я даже не знаю, как он вошел.

Он осторожно отер кровь с ран Пилы.

– Тебе очень больно? – спросил он озабоченно. Она покачала головой и робко посмотрела на неподвижное тело на полу.

– Он мертв? – спросила она дрожащим голосом.

– Надеюсь. – Клаудиус грубо отпихнул его ногой.

– Что теперь? Ведь хозяин, конечно же, позовет префекта.

– Мы должны исчезнуть, и немедленно.

– Как ты себе это представляешь? – спросила она растерянно.

– Я спущусь вниз и спрошу у хозяина, где находится ближайший лупанарий, тот подумает, что я развлекаюсь, пока ты здесь спишь, я подойду к окну, и ты сбросишь наши вещи вниз. Потом ты спустишься вниз по простыни, мы проскользнем в конюшню, возьмем наших мулов и исчезнем. Мертвеца они заметят только завтра, когда мы будем уже далеко.

О преследователях на рынке Клаудиус не хотел ей рассказывать. Бедная Пила и так была в сильном потрясении от ужасного происшествия.

В спешке Пила собрала вещи, связала в узелок и выбросила из окна. Она не взяла одежду из тонких тканей, та все равно ей не понадобится в путешествии на север. Кроме того, было важно не отягощать себя слишком большим количеством вещей.

Пила выбралась через маленькое окно. Она привязала простыню к столбикам постели и соскользнула по ней вниз вдоль стены дома. Раны от плети причиняли ей боль и кровоточили, но она не обращала на них внимания.

Клаудиус поймал ее в свои руки.

– Торопись, у нас нет времени, – прошептал он.

– Где наши мулы? – спросила Пила, увидев двух элегантных сильных лошадей.

Клаудиус по-мальчишески улыбнулся.

– Они еще отдыхают. Я их обменял. А теперь вперед, я надеюсь, ты умеешь ездить верхом.

– Конечно, – пробормотала Пила с неприятным чувством, однако времени медлить у нее не было, и она вскочила на лошадь. Они покинули город через маленький боковой выход, успев увидеть вдали свет факелов гарнизона.

Теперь за ними будет гнаться не только Ромелия, но и префект Ариминума.


Они скакали всю ночь, не жалея лошадей, пока, наконец, на рассвете не вынуждены были остановиться.

– Есть две возможности, – сказал Клаудиус, жадно ловя ртом воздух, пока обтирал вспотевших лошадей. – Или я украду где-нибудь повозку, и мы впряжем в нее лошадей, или я украду мужскую одежду для тебя. Женщина, скачущая верхом, так же немыслима, как козел с выменем коровы.

– О, Клаудиус, я думаю, что в этом нет смысла, мы никогда не убежим, они нас везде найдут. Самое позднее у следующего моста мы наткнемся на охрану.

– Поэтому мы и должны переодеться, ведь ищут мужчину и женщину, а не двоих мужчин…

– Я должна переодеться мужчиной? – Голос у Пилы надломился. – Нет, пожалуйста, только не это.

– Нам не остается ничего другого, моя дорогая.

Пила закрыла лицо руками.

– О, позор! О, позор!

– Ты можешь пока поплакать, а я раздобуду другую одежду. У меня есть еще немного денег, на продукты хватит, а потом мы поедем дальше, к Падусу.

Он ухватился за меч под своим плащом, и Пиле стало ясно, что в случае нужды он раздобудет новую одежду силой.

Вдобавок ко всем несчастьям она осталась рядом с измученными лошадьми, пока Клаудиус пробирался к маленькому местечку, находившемуся в миле от них. Забрезжил день. Из деревни послышался крик петухов и лай собак. Она увидела на дороге повозки, на них ехали торговцы и крестьяне, а еще она увидела быстро скачущего всадника. Это был курьер! Пила боязливо спряталась в кустарнике и надеялась, что лошади не заржут. К обеду вернулся Клаудиус, он держал в руках странные штаны, которые носили рыбаки, и плащ из мешковины. Кроме того, у него был капюшон из грубой материи.

Когда Пила надела эти вещи, она показалась себе пугалом, которых крестьяне выставляли на свеже-засеянные поля, чтобы отпугивать птиц.

– Я видела курьера на коне, он скакал по дороге на север, – рассказала Пила. – Может быть, будет лучше, если мы изменим направление?

– А куда? На запад? Мы должны попасть в Равенну, а потом через Падуе в Патавиум, оттуда ты уже сможешь увидеть Альпийские горы.

– Но ведь там граница. Как мы ее пройдем?

– При помощи подкупа. Мне что-нибудь придет в голову.

Пила робко взглянула на него.

– А вдруг не получится?

– Мы должны попытаться. Забирайся на лошадь, остальные вещи мы оставим здесь.

Пила стояла, словно окаменев.

– Я просто больше не могу, – прошептала она, и слезы заструились у бедняжки по щекам.

Клаудиус, который уже собирался взлететь на лошадь, оставил седло и обнял ее.

– Почему ты хочешь сдаться? Неужели все, что мы проделали до этого, пропадет напрасно?

– Я не должна была ни за что тянуть тебя с собой, – всхлипнула она. – Если бы я умерла на арене, то для тебя все бы уже давно закончилось.

– Да, и наша любовь тоже. Она для тебя больше ничего не значит?

– Совсем наоборот! Именно потому, что я тебя люблю, я сомневаюсь в том, имею ли я право разрушить твою жизнь.

– Мою жизнь… О, Юпитер! Пила, какую ценность имеет моя жизнь? Я думаю, боги не хотят, чтобы мы оба сейчас умерли. У них в планах для нас нечто иное.

– Боги смотрят на все с другой точки зрения, ты знаешь, каждый человек должен сам иметь право определять свою судьбу, никому не позволяется распоряжаться жизнью другого. Когда я была рабыней, другие определяли мою судьбу. В любви же все иначе, я не могу требовать от тебя, чтобы ты подвергал опасности свою жизнь ради меня.

– Ты и не требовала, я сделал это добровольно, а теперь одари меня своей чарующей улыбкой до того, как мы отправимся в путь.

Он нашел ее губы и ощутил соль от слез.

– Однажды я уже говорил тебе: что бы ни случилось, ты не должна забывать, что я тебя люблю.

Она кивнула и украдкой вытерла слезы ладонью, пудра ее размокла, и на коже образовался странный рисунок. Клаудиус должен был рассмеяться.

– Как мужчина ты и в самом деле очаровательна, – заметил он, ухмыльнувшись.

Их путешествие прервалось у моста через Падуе. Колонны солдат проходили через реку и останавливались лагерем на севере.

– Оставайся с лошадьми, я попытаюсь узнать, в чем здесь дело. Эти передвижения войск не имеют ничего общего с волнениями в Риме. Здесь происходит что-то совсем другое.

Пила удержала Клаудиуса.

– Будь осторожен, я чувствую опасность.

– Не беспокойся, до сегодняшнего дня мы с этим справлялись, – беззаботно ответил он ей. – Весь Рим полон солдат, а северная граница хорошо охраняется.

Ложь легко слетела с его языка. Он не хотел беспокоить Пилу, однако подозревал, что эти передвижения войск как-то связаны с германцами. Ленивой походкой он дотопал до моста и некоторое время смотрел, как несколько сотен человек проходят по мосту. Задумчиво почесав в голове, он приблизился к солдатам, охранявшим мост.

– Ну и дела, – обратился он к охранникам. – Я, собственно говоря, ожидаю поставку стволов дуба из Норициума, торговцам есть еще сюда проход.

– Добрый человек, ты, видно, не знаешь, что здесь творится. Даже мышь сейчас не проскользнет через Альпы, сюда валят германцы. Дело принимает щекотливый оборот.

Солдат ухмыльнулся и показал на войска.

– Но мы вскоре решим эту проблему.

– А как же мои стволы дуба? – не сдавался Клаудиус.

– Забудь о них и возьми кедровую древесину. Если какие-то отдельные торговцы еще находятся в пути по ту сторону границы, то пусть будут боги к ним милостивы и позволят им найти быструю смерть до того, как они попадут в руки варваров.

– Дела обстоят так плохо?

– Еще хуже, чем ты думаешь! Они собрались у северной границы и хотят штурмовать Рим.

Клаудиус с сомнением нахмурил брови.

– Они на это не осмелятся.

– Еще как, они уже начали. Борьба в полном разгаре, недостаточно просто отбить их нападение, они снова и снова идут из своих темных лесов. Мы должны уничтожить их раз и навсегда. Смотри, подкрепление уже марширует. Когда варваров разобьют, тогда ты сам сможешь нарубить себе там дубовых стволов.

Он оглушительно расхохотался, и Клаудиус присоединился к его смеху. Он дружески похлопал охранника по плечу и исчез в сутолоке.

Когда он вернулся к Пиле, он постарался стереть со своего лица озабоченность.

– Мы должны изменить наш план, – сказал он. – Здесь через Альпы нам пройти не удастся. Война с германцами.

– Война? С какими племенами?

– Понятия не имею. Я рад, что солдат вообще со мной поболтал. В любом случае, все проходы заняты и охраняются.

– Нам остается только, как орлам, подняться в воздух, тогда не помешает никакое войско, – вздохнула Пила. Она вопросительно посмотрела на Клаудиуса.

– Мы повернем на запад и пойдем по Виа Эмилиа в Лигурию, там посмотрим, что делать дальше, вероятно, придется обходить Альпы с запада.

Пила без сил опустилась на землю рядом со своей лошадью.

– Я не знаю, выдержу ли я еще, – выдохнула она. – Что с тобой случилось? Ты заболела?

– Я чувствую себя совсем измученной и пустой, как будто внутри меня что-то грызет.

Клаудиус озабоченно обнял ее.

– Может быть, тебе следует обратиться к врачу?

– И он обнаружит выжженное на мне клеймо? О нет, побег сжигает все мои силы и требует всей моей жизненной энергии. Когда мы, наконец, сможем отдохнуть, все будет в порядке.

Клаудиус облегченно вздохнул.

– Хорошо, но, пожалуйста, скажи мне, когда тебе станет так плохо, что ты не сможешь ехать дальше.

Пила кивнула и вымученно улыбнулась.

– Я обещаю тебе.


Виа Эмилиа, подобно шнуру, как и все римские дороги, проходила по району Падуса. В Плацентии после недельного путешествия на запад они сделали остановку. Пиле становилось все хуже, и Клаудиус серьезно волновался за нее.

– Мы снимем комнату на постоялом дворе, и ты отдохнешь. Я продам оставшиеся украшения и найду молчаливого врача, который тебя осмотрит.

– Нет, пожалуйста, никакого врача. Лучше прибережем деньги для дальнейшего бегства. День отдыха, конечно же, пойдет мне на пользу.

Клаудиус помедлил.

– Ну, тогда я, по крайней мере, приобрету травы и лекарства, которые помогут тебе с желудком, и велю приготовить для нас что-либо очень вкусное. Мой желудок тоже бунтует, потому что мы питаемся только сырыми фруктами и ворованными яйцами.

Клаудиус отправился на рынок, в то время как Пила заперлась в комнате. Ужасные события в Ариминуме все еще не могли изгладиться у нее из памяти. Они договорились об условном стуке, на который Пила должна будет открыть дверь.

На рынке он продал часть драгоценностей Ромелии, чтобы сделать на полученные деньги покупки – травы, хлеб, сухое мясо, а также два толстых шерстяных плаща. Он остановился около сапожника. Скоро придет зима, им нужна будет крепкая обувь. Клаудиус посмотрел на готовые сандалии и сапоги с ремнями, стоявшие на прилавке, затем взял в руки один кальцеус и старательно осмотрел его.

– Сколько ты хочешь за такие? – осведомился он у сапожника.

– Триста сестерциев, – ответил он.

– Ты шутишь? На такую сумму я могу кормить мою семью целый год.

Сапожник равнодушно пожал плечами.

– Тогда не бери их. Тот, кому нужна крепкая обувь, имеет на это свою причину.

– Причина – плохая погода, – ответил Клаудиус сердито.

– Плохая погода – дело дорогое. Возьми эти калиги, у них крепкая подошва, такая, какую носят солдаты, и, если в них маршируют через Альпы, то ты, наверняка, доберешься в этой обуви от своего дома до рынка, не так ли? Они стоят всего сто сестерциев.

– Согласен, но мне требуются две пары.

– Тогда это будет двести сестерциев. Что ты так нервничаешь?

Клаудиус отсчитал деньги и взял сандалии. На рынке перед форумом Плацентии царила толкучка, и он не заметил, как двое подозрительных типов последовали за ним.

– Ты видел украшения, которые он продал? – спросил один у другого.

Тот кивнул.

– Это, вероятно, еще не все. Мы должны проследить за ним.

На постоялом дворе Клаудиус велел принести хозяину в комнату сытный обед из вареной свинины, жареного мяса, лука и чеснока. Вдобавок к этому большой кувшин вина.

Едва хозяин закрыл за собой дверь, как Пила прижала руку к животу.

Глаза у нее округлились, и ее вырвало прямо перед пришедшим в ужас Клаудиусом.

Дрожа, с холодным потом на лбу, она рухнула на постель.

– Извини, но я не смогла вынести этого запаха, – пожаловалась она и упала на матрас.

– Пила, я позову врача, – заикаясь, пробормотал Клаудиус.

– Нет, возьми еду и спустись вниз. Мне нужен покой, только покой…

Смущенный Клаудиус оставил комнату. Пила, казалось, серьезно заболела. Весь побег был под угрозой. Будет лучше, если они на несколько дней останутся в Плацентии.


Но уже на следующий день Пила чувствовала себя свежей и отдохнувшей, и у нее появился волчий аппетит. Она проглотила две громадные овсяные лепешки с сиропом и сладкими фруктами, затем суп с укропом и луком, и высушенный виноград с орехами. У Клаудиуса камень упал с сердца, когда он увидел, с каким удовольствием Пила ест.

От радости он заключил ее в свои объятия и снял поцелуями крошки с губ любимой.

– Я тебе говорила, что утомилась от долгой езды верхом. Я чувствую себя хорошо. Мы должны продолжить путешествие, пока погода еще сравнительно хорошая. На севере осенью часто идут дожди.

– А о зиме лучше и не думать, – продолжил Клаудиус.

Они упаковали свои вещи и поехали на запад.

В своей радости оттого, что Пила снова здорова, он не заметил двух одетых в темные плащи всадников, которые следовали за ними на некотором расстоянии.

Через два дня пути Клаудиус и Пила добрались до перекрестка. Две дороги вели к Лигурийскому побережью, третья – в западные Альпы.

– Мы остановимся рядом с дорогой, а утром поедем в горы, – решил Клаудиус.

Они устроились на ночлег и разожгли маленький костер. Пила приготовила простую еду из продуктов, которые они везли с собой. А после ужина утомленные беглецы легли, тесно прижавшись друг к другу.

– Как мы перейдем через границу? – озабоченно спросила Пила.

– Посмотрим, в большинстве случаев пограничники продажны, а если не будет другой возможности, то мы должны будем воспользоваться охотничьими тропами.

Пила тихонько вздохнула.

– Я думаю, самое худшее у нас еще впереди.

Посреди ночи Пила проснулась.

– Что случилось? – пробормотал сонный Клаудиус.

– Ничего, спи дальше. Я выпила слишком много чая.

Она поднялась и отбежала к маленькой группе кустов неподалеку, чтобы облегчиться.

И услышала неясный шорох, потом шаги.

– Клаудиус? Ты потащился за мной? – спросила она, смеясь.

Однако она не получила ответа, вместо этого она услышала приглушенный стон и вслед за тем лошадиное ржание.

В тревоге Пила вскочила и побежала к костру. Клаудиус все еще лежал там, где она его оставила. Но лошади и узел с одеждой исчезли.

– Клаудиус! Просыпайся!

Она встряхнула его и развернула за плечо. Когда она коснулась его головы, то почувствовала что-то теплое и клейкое на своих пальцах.

– Клаудиус!

В ужасе она посмотрела на свои окровавленные пальцы. Клаудиус медленно повернулся и застонал.

– Любимый, что случилось? – в страхе воскликнула Пила.

Он пошевелился, но ничего не ответил. Пила быстро принесла кувшин с водой и приложила мокрый платок к ране на затылке. Губы ее дрожали от отчаяния. На них напали.

Клаудиус не мог подняться. Рана у него на голове оказалась небольшая и почти не кровоточила, однако он был оглушен, и из-за сильной боли не мог говорить.

– Оставайся лежать, – прошептала Пила. – Ты должен отдохнуть, иначе рана снова откроется.

На рассвете она огляделась. Воры забрали все. У них больше не осталось ничего, кроме того, что было на них надето. Мужество покинуло Пилу, и она долго и горько плакала.

Все пропало. Без денег и без лошадей они не смогут перейти границу.

Пила накрыла Клаудиуса плащом, и так в полудреме он пролежал несколько часов.

Постепенно его боль поутихла.

– Мы должны идти к берегу моря, – произнес он вдруг.

– Клаудиус? Что ты сказал?

Пила поднялась и склонилась над ним.

– Нам нельзя терять время. Нужно двигаться в сторону моря. Через три-четыре дня пути мы доберемся до Генуи и попытаемся взять лодку.

Пила отпрянула.

– Нет!

– А ты что хочешь? Через Альпы бежать мы больше не сможем. Остается только море.

Он откинул свой плащ.

– Вот это они нам оставили. – Он похлопал по кожаному мешочку с деньгами у своего пояса.

– А мы не могли бы купить новых лошадей? – поинтересовалась Пила.

Мысль о том, чтобы плыть на лодке по морю, вгоняла ее в панику.

– Нет, денег не хватит, и мы не можем ничего больше тратить, потому что я должен подкупить рыбака, который высадит нас на своей лодке где-нибудь на побережье Галлии. Это недешево.

– А другого пути нет? – спросила Пила в отчаянии.

Клаудиус не осмелился покачать головой – боль могла вернуться. Он только печально посмотрел на Пилу.

– Нет, другого пути нет.


Генуя была шумным портовым городом с типичным запахом смолы, рыбы и морской соли. Дома с плоскими, крышами громоздились в порту, в котором бросили якорь множество кораблей, и прежде всего торговые и военные. Лодки рыбаков стояли на привязи несколько в стороне от порта. Вдоль берега сушились сети. Несколько часов Клаудиус наблюдал за рыбаками издалека. Наконец он присмотрел подходящего человека – большого, сильного. У него была маленькая, но казавшаяся надежной лодка… и он был один. Клаудиус долго и упорно торговался с ним. Потом они пришли к соглашению. Кожаный мешочек с деньгами поменял владельца, и они смогли взобраться на борт.

Пила не хотела признаваться Клаудиусу в своем страхе перед морем, однако когда она заметила, что Клаудиус договорился с рыбаком, она впала в панику.

– Оставь меня здесь, – умоляла она, – пожалуйста, Клаудиус, оставь меня здесь, я не могу войти в эту лодку.

– Пила, я тебя не понимаю. Мы скоро доберемся. Через три дня мы высадимся в Галлии и будем свободны.

– Я не хочу быть свободной, я хочу остаться здесь. Я хочу умереть.

Клаудиус растерянно уставился на Пилу, которая дрожала всем телом и едва могла держаться на ногах.

– Ты снова заболела? – Он беспомощно поднял руки.

– Н-н-нет, нет. Я… я… я только не хочу в лодку.

– Да, но почему?

Внезапно он понял.

– Ты боишься?

Пила стыдливо кивнула, но не смогла подавить дрожь.

– Еще и это. – Он в отчаянии схватился за голову и застонал, потому что коснулся раны.

– Что еще? – нетерпеливо спросил рыбак. – Мы должны использовать благоприятный ветер.

Клаудиус взял Пилу за руку и потащил ее за собой. Пила сопротивлялась, но Клаудиус был сильнее. На лодке Пила обмякла и осталась лежать на вонючих сетях.

Рыбак хладнокровно отчалил, и лодка направилась по Синус Лигустикус.


Два дня и две ночи лодка шла вдоль побережья в направлении юго-запада.

Пила лежала в лодке, прижав лицо к сетям и не осмеливаясь поднять глаза. Она отказывалась от пищи и только тихо повизгивала. Клаудиус, беспомощный и расстроенный, сидел на корточках рядом с ней. Только время от времени Пила приподнималась, чтобы склониться над краем лодки, когда ее рвало. Желудок у нее болел, хотя в нем ничего больше не было, и эта ужасная тошнота, казалось, была готова разнести ей череп.

– Она явно не переносит море, – извиняющимся тоном сказал Клаудиус рыбаку.

Тот понимающе ухмыльнулся.

– Вы, похоже, удрали из дома, поэтому так странно оделись.

Клаудиус счел за лучшее оставить рыбака в его убеждении.

– Ее мать терпеть меня не могла. Она нашла для нее другого, – с наигранной трагичностью Клаудиус приподнял плечи, и, если бы Пиле не было так плохо, она бы рассмеялась при виде этой сцены.

– Да, да, я понимаю, любовь есть любовь. Во всяком случае, твоя любимая ведет себя так, как моя баба, когда она снова беременна.

– Ах! – Клаудиус удивленно подскочил. – Как так?

– Может быть, у нее действительно морская болезнь, но ведь особого-то волнения сейчас нет. С моей женой дома бывает именно так в первые месяцы беременности. Жуть, потому что я всегда боюсь, что ее вырвет прямо на мою еду. Ну, да после восьми детей ко всему привыкнешь. Между прочим, через два-три месяца все проходит.

Клаудиус схватил Пилу за плечи и притянул ее к себе.

– Пила, посмотри на меня.

Пила подняла измученные глаза. Выглядела она ужасно.

– Я много в этом не понимаю, но месяц назад ты была… нездорова?

Она растерянно посмотрела на него, потом поняла и пожала плечами.

– Я не помню, я не обращала на это внимания. Полагаю, что еще в Помпеях…

– О Юпитер, еще и это.

Клаудиус был в отчаянии.

– Проклятие. Значит, ты не предохранялась?

– Разве это возможно? – Пила удивленно на него взглянула.

– Каждая проститутка в Помпеях знает, как это делается. Например, кошачья печень, которую носят в маленьком сосуде у коленки, помогает еще орлиный папоротник. Я слышал также о смоле кипариса и рассоле…

– Но я ведь не проститутка, – запротестовала Пила и душераздирающе всхлипнула, вытираясь тошнотворно пахнувшей рыбачьей сетью.

– Прости, я не это имел в виду, – извиняющимся тоном произнес Клаудиус. – Я просто очень… расстроился.

Пила закрыла лицо руками.

– Рыбак считает, что это скоро пройдет, – сказал Клаудиус.

– Я хотела бы умереть, – проговорила она в который раз.

Глава 14

Князь друидов

На четвертый день своего путешествия они оказались в Галлии. Где-то севернее Нарбо Мартиуса рыбак высадил их на сушу.

Потерянные, они стояли на берегу чужой страны.

Поблизости от побережья проходила торговая дорога, на которой царило бурное оживление. К их удивлению, здесь было много римских торговцев. Клаудиус лихорадочно обдумывал, следует ли им смешаться с торговцами или же лучше покинуть дорогу. Он посмотрел на себя. Одежда у него была разорвана, сандалии разбиты о камни. У них больше не было денег и ничего, что они могли бы продать.

Пила выглядела жалко. Морское путешествие ее ужасно измотало. Она была бледной, с темными кругами под глазами, желудок сводили болезненные судороги. Страх перед глубокой темной водой и качающимся бортом лодки чуть не свел ее с ума.

Теперь под ногами у них была твердая почва, но опасность еще не миновала.

– На север, – заикаясь, пробормотала Пила, – мы должны идти на север.

Солнце скрылось за серым облаком, и стало неприятно прохладно. У Клаудиуса в желудке заурчало. Прошло три дня с тех пор, как он в последний раз ел теплую пищу.

– Спрячься здесь, в кустах, – сказал он, расстелив свой плащ на траве, – отдохни немного.

– Что ты собираешься делать? – спросила Пила.

– На берегу рыбаки выложили просушить свой улов, я хочу попытаться украсть несколько рыб.

Пила кивнула, хотя при мысли о рыбе желудок у нее снова взбунтовался. Она несколько дней лежала на сети, вонявшей рыбой. Однако она слишком устала, чтобы возражать. Кроме того, голод мучил ее не меньше, чем Клаудиуса. В своей прошлой жизни она почти ежедневно ощущала голод. Что только теперь с ней сталось?

Спустя некоторое время Клаудиус вернулся назад. Под одеждой он нес несколько сухих рыбешек и две только что пойманные, еще блестевшие от воды макрели. Он радостно ухмылялся и был горд своей добычей.

– Пойдем, давай удалимся от побережья, разожжем костер, поедим рыбы и выспимся. Сухую рыбу мы возьмем с собой.

Он взял Пилу за руку, поднял ее и взял свой плащ. Она глубоко вздохнула, впитывая мокрое дыхание осени. Она подозревала, что эта страна приготовила для ее любви суровое испытание.


Чем дальше они шли на север, тем хуже становилась погода. Моросящий дождь окутывал лес серым покрывалом. После того как они прошли через долину и холмистую местность, перед ними оказались странные горы, поросшие густыми лесами. Землю покрывали черные камни. Когда взобрались на одну из гор, они с растерянностью увидели перед собой плоский зеленый кратер. Впереди были вулканы, один за другим, насколько хватал глаз. Они, казалось, давно не действовали, потому что лес был из высоких старых деревьев.

Пила вздрогнула. Она вспомнила о внушавшем страх Везувии, который угрожающе поднимался над Помпеями. Дотянулась ли и сюда рука бога Вулкана? Они находились в стране галлов, которые принадлежали к племени кельтов.[8] Галлы почитали тех же богов, что и кимберы.[9]

Пила надеялась, что их маленькой жертвы в храме хватит для того, чтобы смягчить бога. Как давно это было? Месяц назад? Год назад? Или же уже прошла целая человеческая жизнь? А может быть, это было в другой жизни?

Они нашли углубление в скале, чтобы разжечь костер и приготовиться к ночлегу. Листва, которую они собрали, была влажной, из расщелин в скале текла вода и собиралась на земле. Они присели рядом на корточки у с трудом разожженного костра, поджарили на огне двух птиц, которых Клаудиус убил камнем, и несколько грибов, которые росли по дороге.

Пила озабоченно посмотрела на Клаудиуса. Сырая прохладная погода явно досаждала ему. Его мучил голод, и он несколько дней кашлял, когда напрягался.


– Ну, по крайней мере, мы не умрем от жажды, – попытался пошутить Клаудиус и отклонился немного от стекавших со скалы струек воды.

– Дай мне свой нож, – попросила Пила. – Я сделаю несколько стрел из ветвей растущих здесь деревьев. Деревья здесь хорошие, и для охоты на зайца стрелы подойдут.

Клаудиус вытащил из-за пояса кинжал. Наряду с коротким мечом это было единственным оружием, оставшимся у него.

Прекрасный кинжал тонкой работы теперь использовался как кухонный нож.

Пила ловко срезала кору с ветвей, которые наломала с окружавших деревьев, и вырезала из ветки маленький крючок. Другую ветку она расщепила, удалила тонкий слой коры и просунула в образовавшуюся щель перья двух убитых птиц.

Клаудиус наблюдал за тем, как она работает. Внезапно он увидел Пилу другими глазами. Она была германской девушкой, которая выросла в диких лесах и привыкла к опасностям. Под солнцем Рима она была чужой, там хорошо ориентировался он, поэтому и провел ее через могущественную империю, вырвал из когтей безжалостного, циничного общества. Однако здесь он был чужим.

Мир перевернулся. Здесь он становился подчиненным. Он должен был довериться руководству Пилы. Эти мысли вызывали в нем протест, и он покачал головой. Пила посмотрела на него.

– Что с тобой? – спросила она.

– Ничего. Одолевают разные мысли, – проговорил он ворчливо.

– Ты сожалеешь?

Он сделал отрицательный жест.

– Нет, ни в коем случае. Я буду защищать тебя и заботиться о тебе, как это положено мужчине. В конце концов, мы скоро станем настоящей семьей.

Пила громко рассмеялась, и где-то рядом ей ответила птица своим криком.

– Пока еще ничего не видно. Еще пройдет много месяцев. В настоящий момент я думаю, как нам выбраться из этой заколдованной местности, мы слишком медленно продвигаемся вперед.

– Нам нужно было остаться на дороге, которая вела вдоль побережья, – сказал Клаудиус.

– …и попасть в руки первым, оказавшимся на дороге римлянам? Нет. Мы отважились на это бегство, полное приключений, не для того, чтобы нас снова схватили в Галлии. Мы найдем дорогу. Там, где есть горы, есть также и реки. Мы пойдем вдоль русла реки. Тогда у нас будут лучшие шансы пройти сквозь лес. Наверняка, попадутся крестьянские дворы, где мы сможем попросить о ночлеге и еде.

Он посмотрел на нее.

– Ты говоришь очень разумно, моя Пила, я вижу, твой холодный северный разум поведет нас дальше.

– Ты знаешь, что меня зовут не Пила? – неожиданно спросила она.

Клаудиус удивленно поднял голову.

– Я совсем не думал об этом. Пила – это ведь на языке римлян, а не на твоем. Как же зовут тебя, незнакомое создание?

– Зигрун.

– Зиииигурр…

Он тряхнул головой.

– Как только можно выговорить такое слово?

– Ты должен потренировать свой язык, потому что здесь все говорят на моем языке. А на каком языке с тобой говорила твоя мать?

– Моя мать? – Он запнулся. Действительно, она говорила с ним на другом языке, когда он был ребенком, он его просто забыл. И сейчас было важно, чтобы он его опять вспомнил.

– Если ты мне поможешь, я снова буду понимать язык моих предков.

Он схватил ее руку и прижался к ней губами.

Она улыбнулась.

– Мы справимся. Мы возвращаемся назад, к моему народу, через шесть месяцев у нас родится ребенок, и мир поселится под нашей крышей.

– Откуда ты это знаешь?

– Что через шесть месяцев у нас родится ребенок?

– Нет, то, что у нас будет крыша над головой.

Она посмотрела в мрачные небеса, потом со вздохом прислонилась к его плечу. Рукой она нежно провела по узенькой цепочке из своих светлых волос, которую он не снимая носил на шее.

– Знаешь, на этом свете есть то, что невозможно облечь в слова. Тем не менее я это знаю.

– Иногда ты внушаешь мне страх, – сказал он тихо.

– Ты должен ощущать божественную силу, которая нас окружает. Она повсюду: в деревьях, в камнях, в воде, в воздухе. Люди черпают из нее свою силу, мы можем сделать ее полезной для нас.

– Как это сделать?

– Сначала ты должен быть готов к этому.

– А я готов?

– Нет.

На следующий день они покинули горы и отправились в северо-восточном направлении. Через полдня пути они добрались до дороги, используемой торговцами для перевозки серебряной руды, и пошли по этой дороге на север.

Большие транспортные колонны они огибали, своевременно покидая дорогу. Городки они тоже обходили, приближаясь только к отдельно стоявшим крестьянским дворам, чтобы украсть яйца или курицу, или поискать на уже сжатых полях остатки зерна, моркови или капусты. Здесь проживало племя арвернов.[10] Путники находились еще слишком далеко к западу от своей цели. Они должны были оставить дорогу и идти в восточном направлении, туда, где горы разделяла река.

Дорог больше не было. Они шли дремучим лесом в надежде наткнуться на речную долину Родануса. Голод и непонятная болезнь ослабили Клаудиуса. Лишь большим усилием воли он заставлял себя идти вперед и надеялся, что Зигрун не замечает его слабости. Он стал называть ее германским именем, и она была счастлива от этого.

Зигрун ощущала, что она тоже нездорова, однако не хотела принимать это во внимание. Она бросала в огонь коренья и вдыхала их аромат, чтобы отогнать злых духов, которые вились вокруг нее, как маленькие жуки.

Беспокойство вызывал у нее Клаудиус. Ночами она прижимала его к себе и пыталась передать ему часть своей собственной силы. Но постепенно и она ослабела. Часто у нее на лбу выступал холодный пот, болели суставы.


Мрачный туман поднимался из леса и превращался в призрачные фигуры между деревьями. Зигрун зашаталась и обороняюще вытянула вперед руки.

– Духи леса, – простонала она. Она боялась этих необъяснимых духов – в виде червей, бабочек или насекомых они выходили из деревьев и проникали в тела людей, и люди заболевали. Зигрун должна была их заклясть и прогнать глубже в лес, в хворост, в деревья, в кусты. Однако ее будто парализовало. Может быть, злые духи, сильфы, уже завладели их телами?

Она слышала, как позади кашляет Клаудиус. Его легкие громыхали, как цепи раба. Холодный ветер пронизывал его одежду и уносил тепло его тела. Мокрая листва прилеплялась к его рваным сандалиям. В его груди горел сильный пожирающий огонь.

– Зигрун, – прошептал он бесцветным голосом и увидел белую женщину-лебедь, которая бесшумно поднималась в воздух. Деревья вокруг него задвигались и склонились к нему. Он почувствовал резкий запах грибов перед тем, как мир над ним потемнел.


Потом крошечные тлеющие огоньки засветились в темноте, придвинулись к нему ближе, вспыхнули пламенем. Ему хотелось схватить это теплое пламя, обнять его руками, рвануть на себя, но тяжелое давление на грудь пресекло дыхание. Казалось, на него обрушилась гора. Власть мрака овладела им.

Шелестящие голоса возникли из темноты.

– Он приходит в себя, – проговорил женский голос.

Зигрун беспокойно крутилась под своим толстым шерстяным одеялом.

Пот выступил у нее на коже. Пахло костром.

«Это мой язык, – подумала она. – Лесные духи дурачат меня, они играют со мной. Кто говорит на моем языке?»

– Держите ее крепко, – произнес женский голос, и твердая рука схватила Зигрун и прижала ее к ложу. Она закричала, обороняясь против принуждения.

– Лежи спокойно, ты в безопасности, – услышала она снова женский голос.

Зигрун широко раскрыла глаза и попыталась что-нибудь распознать в темноте. В слабом отсвете костра она увидела женщину, мешавшую в котле. Женщина озабоченно посмотрела на нее. Медленно Зигрун обвела глазами вокруг. Она увидела свалявшийся мех, стену из мощных стволов деревьев, деревянные балки потолка, на которых висели сушеная рыба, связки трав и шкуры животных. Она снова взглянула на огонь, горящий в очаге, который был ей знаком. Грубые глиняные кирпичи окружали очаг, над которым висел черный котел.

Женщина присела перед ней на корточки и протянула ей миску с душистым варевом. Зигрун жадно выпила горьковатый напиток и почувствовала, как тепло охватывает все ее тело. Со стоном она снова упала на свое ложе.

– Где я? – прошептала она.

Женщина не ответила, но продолжала помешивать в котле.

У Зигрун возникло чувство, что за ней наблюдает много глаз. Собрав все свои силы, она приподнялась. В полумраке хижины она рассмотрела нескольких человек, сидевших на скамейках вдоль стен.

– Отец. – Она поискала знакомое лицо, потом увидела лежащий на полу длинный сверток с мехом. Он не двигался.

– Клаудиус? – Голос ее был пронизан страхом. Женщина поспешила к Зигрун и снова уложила ее на покрытое мехом ложе.

– Он жив, – проговорила она тихо. – Он очень болен.

– Я должна ему помочь, – запротестовала Зигрун, но голос звучал совсем слабо.

Женщина мягко улыбнулась.

– Но ты тоже больна, однако скоро вы оба выздоровеете. Кто ты?

– Зигрун, – пробормотала она. – Зигрун, дочь Зигмунда Наякса. Ты его знаешь?

– Из какого ты племени? – с интересом и заботой в голосе спросила женщина.

– Из какого племени? – непонимающе переспросила Зигрун. – А разве я не дома, не в моем племени?

– Я не знаю, где живет твое племя, Зигрун, дочь Зигмунда Наякса, и я не знаю твоего отца. Ты одна из тех, кто остался в живых после великой битвы?

– Какой битвы?

– Пришла весть об ужасной битве по ту сторону высоких гор, но никто ничего не знает точно.

– Нет, мы только сбежали. – Внезапно Зигрун охватил страх. Она сочла за лучшее с осторожностью выбирать свои слова. Сейчас она беспокоилась о Клаудиусе. – Что с моим… спутником?

Со скамейки у стены поднялся мужчина, высокий, сильный, с рыжими волосами. Он выглядел неотесанным и грубым, хотя глаза у него смотрели добродушно.

– Он римлянин. Я не понимаю, откуда вы оба пришли и чего вы хотите, – проворчал рыжеволосый. – Римляне наши враги.

– Он не римлянин, откуда ты это взял? – Зигрун снова приподнялась на своем ложе, и женщина заботливо подсунула ей мех под спину. Она закашлялась.

– Вот поэтому. – Мужчина поднял вверх пару разорванных сандалий. – Это римские сандалии.

– На мне тоже римские сандалии, – возразила Зигрун. – Да, мы пришли из Рима, мы сбежали.

– Я не хочу иметь неприятностей, – сказал мужчина. – Мы простые скотоводы, поэтому будет лучше, если вы уйдете.

Женщина, которая при словах мужчины вернулась к очагу, поднялась. Она молча взяла сандалии и бросила их в огонь.

– Она из кельтов, и она больна, поэтому она останется у нас, пока снова не выздоровеет.

– Росмельда, это может быть опасно для нашего племени, – засомневался мужчина. – А что делать с ним?

Росмельда улыбнулась.

– Он ее муж, поэтому он тоже останется до тех пор, пока не выздоровеет.

– Откуда ты знаешь, что он ее муж?

Росмельда лукаво улыбнулась.

– Потому что она беременна.

Зигрун натянула меховое одеяло до носа, из-под его края она посмотрела на Росмельду. Эта женщина заметила! Но как? Ведь еще совсем ничего не видно.

Мужчина, не произнеся ни слова, покинул хижину, вместе с ним вышли и остальные. Она осталась наедине с Росмельдой и Клаудиусом.

Клаудиус горел в лихорадке, тело его сотрясали судороги.

Росмельда присела около его постели и влила ему в рот какую-то жидкость. Затем положила ему на лоб и на локти охлаждающие повязки.

– Он очень болен, твой… муж, – сказала она. – Если через три дня его состояние не улучшится, мы должны будем позвать на совет мудрого человека.

– Росмельда, я и не знаю, как мне тебя благодарить. Я надеюсь, что из-за нас у вас не будет неприятностей. Как только нам станет лучше, мы отправимся дальше.

– Куда?

– Я хотела бы попасть на свою родину, она где-то между высокими горами. Там мое племя. Там мой народ сделал остановку в поисках новой земли для проживания. Мы засеяли поле и выкармливали на пустошах стада, когда меня похитили римляне.

– C тех пор прошло много времени, – заметила Росмельда. – А как насчет него? Он не германец, он не выносит нашего климата.

– Он спас мне жизнь и убежал со мной.

Росмельда покачала головой.

– Очень легкомысленно, – заключила она. – Если его не настиг римский меч, то его убьет осенняя болезнь. У него нет силы выносить зиму, как у кельтов и германцев.

– Да, жизнь под солнцем Рима приятна и легка, по крайней мере для тех, кто не является рабом.

– Ты была рабыней?

Зигрун наклонила голову и промолчала.

– Ты можешь не говорить, я видела выжженное клеймо на твоей руке, но здесь мы в Галлии, мне это не мешает, батраки же это не видели. Ты должна прикрывать свое клеймо.

– У твоего мужа есть сомнения.

– Баян беспокоится о своей семье. У нас семеро детей, из них пятеро – сыновья, они не должны попасть в руки к римлянам.

– Я понимаю. Мы уйдем, как только это будет возможно.


Клаудиусу понадобилось много времени, чтобы выздороветь. Почти три недели он не вставал. Он сильно потел, пил из кувшина отвратительно пахнувший настой трав и вдыхал под кожаным фартуком аромат горящих трав, который чуть не разрывал его больные легкие.

Через три недели Росмельда предложила ему подняться, вывела его перед хижиной и облила ледяной водой. Затем она досуха его вытерла, одела его в шерстяные вещи, которые для него тем временем сшила Зигрун, и заставила его хорошо поесть.

Клаудиус со дня на день набирался сил. Он справлялся с легкой работой во дворе, помогал батракам в уходе за животными и даже пошел с Баяном охотиться на зайцев. Он восхищался искусно выкованными наконечниками стрел, прекрасными короткими мечами и копьями. Со старшими сыновьями Баяна он даже тренировался в фехтовании, и Баян быстро заметил, как отлично Клаудиус владеет мечом. Постепенно Баян оставил свою сдержанность и потеплел к этим чужестранцам.

– Через несколько дней мы отмечаем праздник Замониус. Мы пригоняем крупный рогатый скот с горных пастбищ и приветствуем новый год. Мы приглашаем тебя праздновать Замониус вместе с нами, и Зигрун, конечно, тоже.

Клаудиус улыбнулся.

– Я благодарю тебя, Баян. Ты осчастливил меня. Баян вопросительно взглянул на него.

– Когда ты будешь чувствовать себя достаточно сильным, ты можешь сопровождать нас при выгоне скота на горные пастбища. Мои сыновья обрадуются.

– Охотно, мне нравится жизнь скотовода, мне понравилось бы остаться здесь навсегда.

Он огляделся. Это были земли Галлии, царство других богов, отсюда происходила его мать, и этот мир удивительно привлекал его, хотя он и родился в Риме. Двор Баяна располагался в мягкой долине у подножия гор, называвшихся Монс Арвернус, поблизости от широкой реки. На склонах гор простирались горные пастбища, на которые летом Баян выгонял пастись стада крупного рогатого скота. Сейчас животных собрали и перевели в долину, где они проведут зиму. В конюшнях и стойлах было запасено свежее сено.

– Мы с животными в дороге целое лето, – объяснял Баян, пока они скакали к горным пастбищам. – Большую часть работы выполняют, конечно, батраки, Росмельда вместе с батраками и служанками остается хозяйничать в садах, полях и доме.

– Несмотря на это у тебя так много детей, – удивился Клаудиус.

Баян рассмеялся:

– Зимние вечера очень длинные.


Зигрун стояла рядом с женщинами и смотрела вслед удалявшимся мужчинам.

– Ты беспокоишься о нем? – спросила Росмельда. – Через три-четыре дня он снова будет здесь.

Зигрун покачала головой.

– Я знаю, что он достаточно силен.

– Несмотря на это твой взгляд полон печали. Я знаю, что даже несколько дней в разлуке для любящих вечность.

Зигрун улыбнулась, и легкий румянец окрасил ее лицо.

– Мы не расставались несколько недель, тем не менее мне причиняет боль, когда я вижу, что мой любимый уезжает. Однако на этот раз я знаю, что он вернется снова. В Риме у меня никогда не было такой уверенности.

Росмельда украдкой бросила на нее взгляд. Она понимала, что у Зигрун и Клаудиуса позади тяжелая судьба. Кто знает, что еще им предстоит пережить? Ей нравилась красивая Зигрун с ее мягким нравом, у нее не было взрывного темперамента, приписываемого кимберам. Росмельда не имела ничего против того, чтобы оба провели зиму на их дворе. Сыновья радовались урокам боевого искусства, которые преподавал им Клаудиус. Баян несколько раз уже спрашивал себя, не дезертировал ли Клаудиус из армии римлян, так бесстрашно тот владел мечом. А отточенное умение сражаться обеими руками выдавало профессиональную школу. Росмельда удивлялась умению Зигрун ткать, прясть и шить. Баяну же нравилось, как Зигрун варит пиво, потому что люди здесь преимущественно пили вино.

Дни Зигрун проводила рядом с Росмельдой, помогая ей по хозяйству. Вечерами они сидели вместе у очага, пряли шерсть и шили одежду. Одна из служанок выткала прекрасный плащ из шерсти, окрашенной в голубой цвет. Мысли Зигрун были о Клаудиусе, который где-то в горах пас вместе с другими мужчинами крупный рогатый скот и, вероятно, впервые в жизни чувствовал себя свободным как птица. Сладкая боль охватила ее. Как бы она ни тосковала по нему, она все же желала, чтобы он продолжал испытывать это чувство свободы, которого он, вероятно, никогда еще не знал.

Росмельда вытащила из угла комнаты мех.

– Зима будет холодной, и для Клаудиуса не очень приятной. Ты должна сшить для него теплую одежду. Вот несколько овечьих шкур и к ним еще мех лисы.

Зигрун с благодарностью приняла мягкий мех.

– Как мне тебя благодарить?

Росмельда молча улыбнулась.

– Знаешь, меня это совсем не касается, и ты не обязана отвечать. Однако я часто спрашиваю себя, не дезертировал ли Клаудиус из армии римлян? Он поразительно владеет мечом.

Зигрун отрицательно покачала головой.

– Нет, он не солдат. Намного хуже. Он – гладиатор.

Женщина удивленно подняла голову.

– Гладиатор?

– Их участь ненамного лучше, чем участь рабов. Он мужественный и безумно смелый. Он освободил меня из темниц под ареной в Помпеях, и мы бежали через все подвластные Риму территории. Для него нет пути назад. Это для него верная смерть, и для меня тоже.

– Я понимаю, ты веришь, что твой народ примет его.

Зигрун прикусила нижнюю губу и расправила плечи. Нравы у кимберов были строгими, они, вероятно, не только не примут чужого мужчину к себе, но не позволят и Зигрун остаться с ними. Она отдалась римлянину, она ожидает от него ребенка. Хелфгурд поклянется в вечной мести, и тинг даст ему право на нее. У Зигрун короткие волосы, как у преступницы, и ее вместе с Клаудиусом привяжут к камням и утопят в болоте.

– Оставайся с нами, Зигрун. Клаудиусу здесь тоже нравится.

Зигрун благодарно схватила руку Росмельды.

– Ты желаешь нам добра. Однако опасность слишком велика. Если торговцы с ближайшего торгового пути проведают о нас и известят Рим, то вскоре на вас могут напасть. Меня тоже однажды украли из области, которая находилась очень далеко от Рима. После Замониуса мы покинем вас.

В то время как приготовления к празднику были в полном разгаре, с горных пастбищ вернулись Клаудиус и Баян со своими работниками. Они гнали перед собой большое стадо полудиких коров.

Более старые коровы были отмечены венками из листвы дуба.

Клаудиус соскочил со своей неуклюжей низкорослой лошади. Из-за болезни лицо у него побледнело и стало узким. Сейчас щеки его покрывал румянец. Он обнял Зигрун.

– Я так тосковала по тебе, – прошептала она и прижала свое лицо к его шее.

– Я тоже, любимая.

Взгляд у него был нежным и полным страстного желания. Однако в его голубых глазах Зигрун заметила и еще кое-что. Они глядели по-странному ясно, как будто заглянули в другой мир. Она испугалась.

– Тебя не слишком перенапрягла поездка верхом?

Он покачал головой.

– Наоборот. Я никогда еще не чувствовал себя так хорошо… и так свободно.

Она наклонила голову.

– Я знаю это. Орел бьет крыльями, однажды он улетит прочь.

– О чем ты говоришь? Ты же знаешь, что мы принадлежим друг другу. Никогда наши пути не разойдутся.

– Я боюсь, они уже начали расходиться. Мне кажется, тебе нравится жизнь скотовода и пастуха.

– Да, она нравится мне, я чувствую себя непонятным образом связанным с этой землей. – Лицо у него стало до странности блаженным.

Зигрун отпрянула. Что внезапно произошло с безумно смелым и жизнерадостным Клаудиусом?

– Скоро начнется праздник Замониус, – быстро сменила она тему.

– Баян рассказал мне об этом. Этот праздник меня очень интересует. Это главный праздник кельтов, и они празднуют его совершенно необузданно. Баян сказал также, что праздники и ритуалы являются делом всего племени. Кто избегает их, того исключают из общины.

– Состоится большая ярмарка, наконец какая-то смена событий, но главное – не надо бежать, не надо бояться, не надо испытывать лишения.

Она улыбнулась и понадеялась, что Клаудиус также этому порадуется. Его странное просветленное состояние беспокоило ее.

Незадолго до начала праздника Баян со своими батраками зарезал несколько свиней. Свинина оказалась главным блюдом на праздничном столе. И еще было приготовлено много вина, которое в бурдюках висело под балками потолка.

Клаудиус вызвался поохотиться на кабана, чтобы украсить его мясом праздничный стол. Баян обрадовался, но не мог проводить его на охоту.

Клаудиус улыбнулся.

– Я один справлюсь с кабаном, ведь я у вас в долгу.

– Не ходи один, – попыталась отговорить его Зигрун, – ты не привык к жизни в лесах.

– Любимая, не беспокойся обо мне. Я – мужчина и могу один пойти на охоту.

Он сердито нахмурил брови.

– Пожалуйста, Клаудиус, тебе нет надобности доказывать мне свое мужество и свою храбрость. Ты уже давным-давно это сделал. Однако здесь нечто другое. – Она схватила его за руку.

Клаудиус резко высвободился.

– В чем дело? Я не хочу ничего доказывать, я хочу пойти на охоту. Что в этом такого опасного?

Зигрун промолчала, однако сердце у нее боязливо стучало. Это был страх не оттого, что с ним может что-то случиться на охоте. Он справится и с могучим диким кабаном.

Она ощутила внезапно, что Клаудиус хочет остаться один, побыть наедине с собой и миром. Он хотел убить кабана, потому что тот был похож на него, необщительного воина-одиночку.

Беспокойство не покинуло Зигрун и тогда, когда Клаудиус, одетый в теплый мех и вооруженный копьем, коротким мечом, луком и стрелами, отправился в путь в непроходимый лес по ту сторону долины.


Вскоре он напал на след зверя-одиночки. Судя по отпечаткам лап, зверь был очень большим. Клаудиус пошел по его следам в гущу леса. Прошел не один час, прежде чем до его слуха донеслось тихое хрюканье и сопение. Он проследил за направлением ветра и предпочел сделать круг, чтобы подобраться ближе к животному. Склонившись, он скользил между стволами деревьев. Кабан рылся своим носом в мягкой листве в поисках желудей и буковых орешков. Хрюканье и повизгиванье прерывалось громким чавканьем. Клаудиус крепко схватил копье и приблизился к кабану. Теперь и огромный зверь почуял охотника. В тревоге он поднял голову и уставился прямо в глаза Клаудиусу. Охотник был слишком близко к нему, чтобы он мог убежать, поэтому зверь приготовился к атаке.

Клаудиус метнул копье, оно попало в грудь кабана. Тот взревел и продолжил свою яростную атаку на охотника. Клаудиус должен был вытащить меч, чтобы его не вспороли громадные клыки. В мгновение ока он отскочил от кабана, ловко отступив один-единственный шаг в сторону, и вонзил меч по самую рукоятку в грудь зверя. С ужасным ревом тот рухнул на землю.

Клаудиус наклонился, чтобы вытащить меч из туши.

Только подняв голову, он заметил, что окружен мужчинами. Это были мрачно выглядевшие воины с надвинутыми шлемами и разрисованными кожаными щитами. В руках они держали копья, наконечники которых были направлены на Клаудиуса. В одно мгновение ему стало ясно, что сопротивление бесполезно. Он выпрямился, держа в руках свой окровавленный меч, и молча смотрел на них.

– Ты охотишься в лесу короля, – сказал предводитель воинов Клаудиусу.

– Какого короля? Короля мира? Насколько я знаю, земля принадлежит всем, – возразил Клаудиус.

Наконечники копий угрожающе опустились. Предводитель взглянул на меч в руках Клаудиуса.

– Римлянин! – воскликнул он, – и он осмеливается насмехаться над нашим королем. Возьмите его в плен.

В мгновение ока воины забрали у него оружие. Двое из них привязали мертвого кабана к длинной лесине и взвалили его на плечи, в то время как остальные повели Клаудиуса за собой. После короткого марша они добрались до вала крепости, над которой возвышались деревянные сторожевые башни и крыши крепостных зданий. У подножия крепостного вала царила толкучка. Приготовления к празднику Замониус были в полном разгаре.

Под балдахином, окруженный воинами, сидел рыжебородый мужчина богатырского телосложения. Он и воины наблюдали за поединком двух борцов, подбадривая их громкими криками.

Предводитель отряда склонился перед рыжебородым.

– Благородный король Антекус, мы захватили в плен римлянина. Мы поймали его в лесу, вблизи священного источника, где он уложил кабана.

Король откинулся на своем покрытом мехом троне и посмотрел сначала на пленника, потом на кабана.

– Он был один? – прозвучал его первый вопрос.

– Да, мой король, он был один. Мы видели, как он убил кабана. Что с ним делать?

Но прежде чем король ответил, раздался стук барабанов и глухой звук рогов. Старый седобородый мужчина, одетый во все белое, медленно и величественно, опираясь на сучковатую палку, прошел через площадь и приблизился к королю. Тот поднялся, приветствуя почетного гостя. Смех и крики стоявших вокруг смолкли, слышен был только почтительный шепот. Клаудиуса охватило тревожное чувство. От этого хрупкого мужчины с длинной бородой и светлыми, как вода, глазами исходила сила, которая невольно завораживала.

– Привет тебе, Верцуликс, садись рядом со мной. Как видишь, радость праздника не осталась неомраченной. Мои воины поймали мужчину, который убил этого кабана. Они говорят, что он римлянин. Так это или нет, но у него короткий римский меч.

Антекус сделал приглашающий жест. Старик молчал и смотрел на окровавленный меч, который почтительно поднесли к нему.

– Что с ним делать? – повторил свой вопрос предводитель воинов.

Антекус наклонился к старому друиду.[11]

– Тебе нужна жертва для ночи ночей?

Вместо ответа друид кивком подозвал Клаудиуса к себе. Воины, охранявшие Клаудиуса, отпустили его, и тот неверной походкой подошел к старику. Его не испугал богатырского сложения король, чья физическая сила была, конечно же, чрезвычайной, но он испытывал страх перед хрупким стариком. Оба они, мудрый друид и сильный король, казалось, представляли собой гармоничное содружество.

Дрожа, Клаудиус упал перед стариком на колени. Он казался не простым друидом, он, вероятно, был главой всех друидов королевства.

Концом палки Верцуликс поднял подбородок Клаудиуса так, что тот должен был посмотреть ему прямо в глаза.

Они впились глазами друг в друга, и Клаудиусу показалось, что земля уходит у него из-под ног. Душа его трепетала, подобно птице, попавшей в силки. Какая-то сила приковала его колени к земле, в то время как душа хотела подняться в воздух.

– Ты один справился с кабаном? – спросил старик.

– Да, – ответил Клаудиус, стараясь, чтобы голос его звучал твердо.

– Это – большой зверь, очень опасный. Ты не боялся его.

Клаудиус уставился на старика. Казалось, тот странным образом знал о нем все, будто для глаз этого мудреца все было проницаемым, как вода горного источника.

– Ты не боялся, потому что ты гладиатор, римский гладиатор.

Пот выступил на лбу Клаудиуса. Лгать не имело смысла.

Воины подступили к Клаудиусу, но друид успокаивающе поднял руки.

– Глаза у тебя темно-голубые, и твои каштановые волосы отливают красным в свете огня. Твои предки жили в этих лесах. Они говорят из тебя. Ты вернулся сюда по этой причине.

Губы Клаудиуса приоткрылись от изумления, он тяжело дышал.

– Однако ты не один. Одна половина тебя здесь, а другая сидит в хижине перед огнем и ждет тебя.

Клаудиус почувствовал, как волосы у него на голове медленно встают дыбом, а по спине побежали мурашки. Он покорно склонил голову.

Друид наклонился к королю и что-то прошептал ему. Клаудиус не расслышал, что. Король кивнул, подозвал к себе предводителя воинов и велел вместе со своими людьми удалиться. Теперь Клаудиус один стоял на коленях перед обоими могущественными мужчинами.

– Поднимись, – сказал ему король, – и будь моим гостем.

Прошло несколько мгновений, прежде чем до Клаудиуса дошел смысл его слов. Он медленно поднялся и встал перед королем.

– Я благодарю тебя за гостеприимство, – отвечал Клаудиус, и слова его были искренними.


Батраки и служанки бегали по двору, тащили миски и ведра, пахло жиром и вареным мясом. На открытых очагах, разложенных во дворе, кипело варево в котлах. Налетевший ветер не мог прогнать этого запаха.

Зигрун наполняла кувшины пивом и медом. Двое батраков доставали с потолочных балок бурдюки с вином.

Росмельда, подбоченившись, стояла среди всей этой сутолоки. Она, казалось, ничего не упускала из виду.

Зигрун помедлила минуту, потом присоединилась к Росмельде. Ее дыхание превращалось в белые облачка в прозрачном воздухе. Под холодными порывами ветра она зябко пожала плечами.

– Надень плащ, – заботливо предложила ей Росмельда, – ты лишь недавно одолела болезнь, и в твоем теле еще нет достаточно сил, чтобы противостоять новой болезни.

Зигрун поспешила домой, чтобы взять шерстяной плащ, лежавший на скамье. Ветер проходил через отверстие в крыше и заставлял огонь в очаге зловеще пыхтеть. Зигрун испуганно обернулась и посмотрела в открытое пламя очага. Внезапно она отпрянула – когда вдруг увидела копье, меч… и кровь! Клаудиус! Что-то случилось. Обеспокоенная, она выбежала во двор.

– Что с тобой? Ты такая бледная, – спросила Росмельда.

Зигрун прижала кулаки к груди.

– Что-то произошло, – пробормотала она, и глаза у нее расширились. – У меня было видение.

Росмельда испуганно отпрянула.

– Видение? У тебя есть второе лицо?

– Я знаю только, что-то случилось. С Клаудиусом.

– Не тревожься, – попыталась успокоить ее Росмельда. – Твой Клаудиус скоро вернется и принесет с собой жирного кабана.

Однако Зигрун покачала головой и молча указала на ворота. Они были открыты, и перед ними, в сером небе, вырисовывались силуэты воинов на лошадях. Они показывали на Зигрун.


Прошедшей ночью иней покрыл колосья на полях и посеребрил коричневые листья на деревьях. Черные птицы с громким криком поднялись с почти голых веток деревьев вокруг вала крепости. Во дворе крепости царило бурное оживление. В громадном котле в бульоне из дикого чеснока и тимьяна варился кабан, уложенный Клаудиусом. Черные вороны громко спорили из-за кровавых остатков убитого кабана.

Друид Верцуликс наблюдал за птицами. На почтительном расстоянии от него стоял Клаудиус.

– Так умирают одни, чтобы могли жить другие, – сказал бородатый старец. Он повернулся к Клаудиусу и проницательно взглянул на него. У Клаудиуса снова возникло чувство, что старик видит его насквозь.

– Ты умер бы за то, чтобы сохранить ей жизнь? – спросил Верцуликс и указал палкой на Зигрун. Она сидела у стены, сложенной из темного вулканического камня гор Монс Арвернус, и робко смотрела на них.

– Да, – ответил он твердо.

Старик кивнул, как будто он заранее знал ответ.

– Однако твоя смерть будет ей не нужна, для нее важно, чтобы ты жил. Сегодня ночью мир богов соединяется с миром людей, это ночь встречи между живыми и мертвыми. В эту ночь время останавливается. Вступает в свои права вечность. То, чем ты обладаешь в эту ночь, будет принадлежать тебе вечно. Прислонись к вечности, галл. Иди к своей Зигрун.

Глава 15

Страна Кимберов

Празднество в честь смены времени года длилось три дня. Торжества были пышными. Антекус велел подать на стол гору мяса – преимущественно тушеную свинину, а также мясо быков, овец, оленей, косуль, диких кабанов и зайцев.

К этому был предложен хлеб из светлой и темной муки, грибы, фрукты и ягоды. Было выпито много вина, меда и пива, и повсюду лежали напившиеся бражники, которым, чтобы встать и дойти до дома, необходимо было проспаться и отрезветь.

Верцуликс шел за пределами крепостного вала по желтому осеннему лугу.

Перед собой он увидел две тесно обнявшиеся фигуры, которые стояли, прислонившись к дереву.

– Праздник, кажется, вам не особенно понравился, – заметил он.

Зигрун и Клаудиус смущенно отстранились друг от друга.

– О нет, нет, мы не хотели бы обидеть тебя и короля Антекуса, – пробормотал, заикаясь, Клаудиус. – Нам было нужно глотнуть немного свежего воздуха.

– Почему ты пытаешься лгать, римлянин? – проворчал Верцуликс и снисходительно посмотрел на него. – Ты не можешь скрыть от меня свои мысли. Вы связаны тесными узами, которые поддерживают вас, вы цепляетесь друг за друга, потому что нет ничего, что могло бы поддержать вас, иначе ветер может быстро унести вас. – Он задумчиво покачал своей седой головой. – Расскажите мне вашу историю.

Он присел на покрытый мхом ствол дерева, опираясь при этом на свою палку. Зигрун смотрела на него со смешанными чувствами, так как мир жрецов и ясновидящих не был незнаком ей.

Однако Клаудиус боялся старика и его обезоруживающего знания.

Оба присели перед друидом на траву и по очереди стали рассказывать свою горестную историю. Они не упустили ничего: ни свою жизнь в Риме, ни свою тайную любовь друг к другу, ни полное приключений бегство, ни свои сомнения об их будущем в Галлии.

Солнце коснулось уже верхушек деревьев, когда они закончили свой рассказ. Зигрун опустила руки на колени и смотрела на свои сжатые пальцы. Клаудиус защищающе положил руку ей на плечо.

Старик долго молчал, потом поднял на них свои прозрачные, как вода, глаза:

– Я редко слышал историю о такой глубокой любви, – сказал он. – Должен признаться, она понравилась мне. Однако сейчас вы пали духом. Подумайте о том, что путь, который вы избрали, вы должны пройти до конца. Напрасно ты, Клаудиус или Велокс, как называла тебя твоя мать, сомневаешься в богах, в Зигрун, в самом себе и в вашей любви, и напрасно беспокоишься о ребенке. Он родится у вас в месяц Гамониус в начале полнолуния.

Лицо Клаудиуса стало пепельным.

– Велокс? Действительно, моя мать так меня называла. Однако это выскочило у меня из головы. Я никогда никому не говорил об этом…


Горы мирно спали под мягкой пеленой снега. Голубое небо было покрыто бесконечными облаками. От созерцания панорамы неба и гор, всей этой красоты огромных просторов глазам становилось больно.

Две неуклюжие лошадки, фыркая, топали по белому роскошному покрывалу, и у их ноздрей вились маленькие облачка пара от дыхания. На лошадях красовались меховые седла и прекрасная сбруя, оба всадника были одеты в теплые меха.

Зигрун отодвинула капюшон своего мехового плаща и подставила лицо солнцу. Хотя был разгар зимы, она ощущала на своей коже живительные теплые лучи. Соскочив с лошади, она побежала рядом с ней. Играючи, счастливая молодая женщина забрасывала Клаудиуса снежками, и ее звонкий смех раздавался в морозном воздухе.

Клаудиус был под впечатлением от этих громадных гор. Трудно даже представить, что здесь, среди Альпийских отрогов, живут люди. Тем не менее путники постоянно натыкались на маленькие поселения и разбросанные дворы гельвециев.[12]

После того как покинули крепость короля арвернов Антекуса, они ехали навстречу восходящему солнцу, как указал им Верцуликс. Клаудиус задумчиво смотрел на высокую фигуру Зигрун, которая под пышными мехами выглядела не менее привлекательной. Он любил ее, в этом не было никакого сомнения. Он желал ее физически и стал ей очень близок за последние недели и месяцы, однако духовно он сблизился с ней только сейчас. Он ощутил ее странное восприятие северных богов, которых нельзя было персонифицировать как римские божества, с их выточенными из мрамора телами, установленными в храмах. Луг или Один, Дианцехт или Аполлон, Минерва или Венера – не важно, какое имя давали люди богам. Различие было в том, что кельты считали невозможным представить их в виде человеческих существ. Их вера в богов лежала в духовной сфере и охватывала действующие повсюду силы природы с их властью, которую нельзя было ограничить словами. Одни друиды, казалось, обладали этими всеобъемлющими знаниями и могли справляться с ними. Клаудиус не стремился их понять. Он ощущал это, и этого ему было вполне достаточно.

– Вы вольны ехать дальше, – сказал Верцуликс при расставании. – Каждый волен по своему усмотрению решать, что ему делать. Я вижу тоску в глазах Зигрун, я вижу тоску в глазах Велокса, хотя это не одна и та же тоска.

Велокс! Он с гордостью носил теперь свое прежнее галльское имя, которым называла его в детстве мать. Он чувствовал себя при этом равным Зигрун, и она счастливо смеялась. Она, казалось, также пробудилась к новой жизни.

Отдыхая, они строили себе хижину из снега и ветвей. Зигрун выказывала большую ловкость при сооружении подобных жилищ, и было удивительно, как быстро внутри становится тепло, хотя снег не таял. Только костер они раскладывали снаружи и готовили себе теплую еду. Ночами они прижимались друг к другу, закутавшись в теплые меха и устроившись в хижине из снега на своих попонах.

Антекус снабдил их теплой одеждой, достаточным количеством провианта и двумя маленькими, но крепкими лошадьми. Он не однажды горевал по поводу того, что они хотели ехать дальше, – такой храбрый и искусный герой хорошо бы вписался в ряды его воинов. Велокс поблагодарил его за сердечное предложение и попросил проявить понимание к желанию Зигрун вернуться к своему племени.

Они двигались к востоку от страны арвернов, через реку Роданус, вдоль торгового пути до Лакус Леманус, от которого повернули на север. Перейдя реку Аруриус, они пересекли область гельвециев до Лакус Венетус и оттуда проследовали горными долинами до Норициума.

Два долгих месяца длилось это путешествие, два месяца, каждое мгновение которых они были вместе. Их связывало глубокое чувство, которое заставляло их забывать о трудностях пути. Клаудиус, или Велокс, как его теперь звали, полностью преобразился. Его недовольство, раздражительность и сомнения в себе исчезли. Он не пытался понять, отчего это с ним случилось, он просто чувствовал, что обновился душой, и принимал все как должное. Зигрун была рада – она уже думала, что потеряла его любовь.

В характере Зигрун тоже произошли изменения. Вероятно, это было связано с тем, что она снова обрела своего любимого.

В полдень в холодный зимний день они пересекли лесистую местность к западу от Нореи, которая граничила на юге с длинной долиной. На краю леса они придержали своих лошадей. Зигрун прикрыла глаза ладонью. Солнце, казалось, освещало сказочный мир, сверкавший серебром. В белом одеянии зимы долина казалась мирной и сонной. Вокруг царил глубокий покой.

– Странно, – пробормотала Зигрун. – Так тихо.

Ей не хватало лая собак, кукареканья петухов, глухого мычания быков и взволнованного попискивания свиней. Она не слышала смеха детей, ударов топора мужчин, пения женщин. Дым не поднимался из отверстий в крышах, во дворах не было повозок.

Она обеспокоенно побудила свою лошадь ехать дальше вниз, в долину. Велокс последовал за ней. Перед первым домом она остановилась, спрыгнула с лошади и поспешила во двор. Забор обрушился, загоны стояли открытыми.

Она откинула дырявую занавеску перед входом. Дом был пуст.

Страх сжал ей горло. Она заторопилась ко второму дому, к третьему, к следующему.

– Отец! Мать! Наякс! – Она беспомощно двигалась по кругу. Дома кимберов были покинуты. Ее отчаянный крик, подобно крику птицы, поднялся к морозному чистому небу.

Смущенный Велокс беспомощно стоял рядом и держал за поводья лошадей. Ему хотелось обнять ее за плечи и утешить. Внезапно дыхание у него остановилось.

– Посмотри туда. – Он указал рукой на маленький дом на краю поселка. На холодном ветру развевались, подобно пряже, белые волосы старой женщины. Несмотря на мороз, она стояла на снегу босиком.

Глаза у нее были странно отсутствующими, и она сузила их, чтобы разглядеть прибывших. Эта старая женщина чем-то напоминала Верцуликса. Зигрун медленно приблизилась к ней.

– Нея?

– Так меня зовет племя, – каркнула старуха голосом ворона, и Зигрун вздрогнула.

– Нея, ты меня узнаешь? Я Зигрун, дочь Зигмунда. Где все остальные, родители, братья, соседи?

– Зигрун? Нет никакой Зигрун. Зигрун мертва, – прокаркала она снова.

– Посмотри на меня, вот она я. – Зигрун сбросила меховой плащ и распростерла руки в знак того, что при ней нет никакого оружия. В ответ старуха защищающе подняла руки и пробормотала заклятие.

– Зигрун мертва, и другие тоже. Все мертвы.

– О чем ты говоришь, Нея? Они не могут быть мертвыми. Скажи, почему здесь нет повозок и быков и дома пусты? Что случилось?

Нея сузила глаза и пронзительно взглянула на Велокса.

– Кто это? Он чужой.

– Это галл, он мой муж.

– Галл? Ба! – Она сплюнула в снег. – Чужак! Римлянин! Все демоны!

– Нея, я прошу тебя, – умоляла Зигрун.

Без слов старуха отвернулась и исчезла в доме. Зигрун пошла за ней. После некоторого колебания Велокс также вошел в дом и последовал за женщинами в другую комнату.

Старуха задумчиво подбросила несколько поленьев в огонь. По хижине распространилось приятное тепло. Ее почти ослепшие глаза глядели куда-то вдаль. Она, казалось, больше не замечала присутствующих, ее губы молча двигались, как будто она бормотала заклинания, однако Зигрун подозревала, что старуха погрузилась в воспоминания о прошлом.

– Договор ничего не значил, это была лишь ложь проклятых римлян. Народ хотел уйти и не ввязываться в борьбу с римлянами. Они доверились римлянам. О, зачем эти горы, эти ужасные высокие горы? Это не наш мир, повсюду горы, смущающие ум. Как блуждающие светлячки, они указывали на ложные пути. Бойорикс доверился римлянам. Они должны были вывести его народ из лабиринта гор и долин.

Затаив дыхание, Зигрун слушала старую жрицу. Бойорикс и с ним, вероятно, Хелфгурд отправились в поход против Рима.

– Народ склонился перед решением римского консула, они хотели идти дальше, получить землю для поселения. Однако этот консул оказался жалким лгуном. Римляне заманили их в ловушку. Их окружили со всех сторон тяжеловооруженные воины с копьями и мечами, со звуками труб и воинственными криками, но ведь были еще повозки с женщинами, детьми, стариками, больными, не было пищи, не было скота, воины шагали рядом и толкали повозки там, где упряжки быков не справлялись. – Голос у нее стал резким, однако потом она снова успокоилась. – Такие они, римляне, они не пощадили ни стариков, ни женщин, они хотели уничтожить кимберов, и они заманили ничего не подозревавший народ в ловушку, чтобы раз и навсегда уничтожить его.

Глаза Зигрун наполнились слезами. Итак, вот оно, римское коварство, их военное превосходство и их ложь.

Велокс прислонился к стене. Хотя он понимал не каждое слово старой жрицы, потому что еще плохо владел языком, он ощутил, какая драма еще раз разыгрывается перед почти слепыми глазами старой женщины. Ему было ужасно больно за Зигрун, однако на этот раз он не осмеливался утешающе положить свою руку ей на плечо.

Внезапно старуха улыбнулась.

– Однако притворно легкая победа оказалась обманом. После первого испуга народ не впал в панический страх, не сложил, сломленный ужасом, свое оружие. Мужчины сплотились вокруг своих предводителей, подняли свои щиты, и их дикий военный клич отразился эхом от склонов гор, так, что ряды римлян зашатались. – Она хихикнула. – Даже женщины и дети, старики и подростки схватились за оружие, разразилась буря, всех охватил гнев против предателей римлян. Безумная, слепая, воинственная ярость, поддержанная силой природы. Один указал им путь. Один помогал им.

Старуха вскочила на ноги и принялась бороться против невидимого врага, размахивая руками в воздухе.

– И не только Один, потому что боги сошлись вместе и сделали небо темным. Тор махал молотом и скакал на своей колеснице по воздуху. Циу метал молнии. Один носился на своем жеребце по небесному своду. Ночью он, предводитель мертвых, помчался в облака во главе павших, размахивая копьем, Один, приносящий победу.

Она вздохнула, худое тело снова сжалось.

– Там, где говорят боги, оружие должно молчать. На следующее утро они сожгли своих мертвецов и позаботились о раненых.

Голова у нее упала на грудь. Зигрун уже подумала, что она заснула.

– Было много пленников, котел был полон крови, я окропила ею свой меч, – пробормотала она, и на лице у нее промелькнула легкая улыбка. – Они были храбры, эти римляне, и по их крови я предсказала будущее народу.

Лицо у нее снова омрачилось, голос стал громче.

– Опасность! Грозит опасность, как черные облака. Они отправились на смерть. – Старуха снова поднялась и вытянула руки вверх. Зигрун вздрогнула.

– Почему же они не послушали тебя? – тихо спросила она.

– Народу нужна земля, чтобы жить, плодородная земля, однако они нигде ее не найдут, нигде. – Голос у нее снова стал тише. Внезапно она подняла голову, ее костлявая рука взметнулась в воздухе, указательный палец показал на Велокса.

– Ты – римлянин, – проговорила она, и Зигрун испугалась.

– Нет, он галл, – возразила она старухе.

Та снова хихикнула.

– Тебе не нужно лгать, Зигрун. Ты научилась этому в Риме? Да-да, ложь, она должна защищать, но она уничтожает. Какая польза от громадной физической силы наших воинов против хитрости римлян? Тевтобольд, вождь тевтонов, может перепрыгнуть через спины шести лошадей. Он и в самом деле король, но не такая голова должна быть у короля. Он приведет свой народ к гибели.

– Почему ты осталась здесь?

Жрица громко засопела и снова хихикнула.

– Не добровольно, не добровольно.

– Они тебя изгнали? – в ужасе спросила Зигрун.

– Это начало конца. Я предостерегала их не идти дальше, в моих видениях мелькало страшное будущее. Однако они не хотели меня слушать, только идти дальше за добычей и завоевывать страны. Мозгляки.

– Ты не можешь выжить одна в этой пустоши, полной снега.

– Кто говорит, что я хочу выжить? – спросила она. – Какую цену имеет для меня жизнь? Ты выбрала жизнь и стала проституткой у римлян.

– Нет, Велокс – мой муж, и он не римлянин.

– Ты снова лжешь, Зигрун. Он тебе не муж и он – римлянин. Если бы он был галлом, то он бы чувствовал, как я и ты. Я ощущаю его мысли, я чувствую его слова, хотя и не понимаю их. Он не принадлежит к нашему народу, и ты теперь тоже.

– Согласно твоим предсказаниям, народа кимберов больше нет, – возразила Зигрун сердито. Она поднялась. – Что остается тебе, кроме того, как умереть здесь от голода или замерзнуть?

– То же самое, что и тебе, у нас у обеих одинаковая судьба. Это твой долг по отношению к твоему народу.

– Мой долг перед моим народом – выжить, основать новое племя, чтобы мой народ продолжал жить в моих потомках. Это предназначение дает мне силу, поэтому я не умру от голода и не замерзну.

– Откуда у тебя такая уверенность? Ты не прорицательница, не жрица, ты – дочь крестьянина.

– Эту уверенность дает мне любовь, делающая нас бессмертными. Она дает нам силу еще раз начать все сначала, и даже если мой народ где-то вдали погибнет, через меня он снова возродится и будет жить в вечности.

Зигрун поднялась. Она стояла в жалкой хижине, гордо откинув голову. Велокс снова ощутил странное свечение, идущее от нее, ауру, окружавшую ее. И здесь, среди германских лесов, она была подобна богине. Богине, имевшей много имен, не важно каких. Важна была ее власть, ее сила. Он не осмеливался подняться и приблизиться к ней. И в то же время в его душе, подобно огню, горели слова: я люблю тебя.


– Мы проведем ночь в другом доме, – сказала Зигрун и покинула хижину старой жрицы. Велокс последовал за ней.

– Смысл ее слов темен, – заметил он. – Я опасаюсь ее так же, как старого друида. Власть их богов велика, и они, кажется, восприняли их силу.

Он прижал ее к себе. Мех между ними был подобен толстому валику.

– Когда я тебя вижу, я вижу перед собой нечто божественное.

Зигрун рассмеялась:

– Божественное во мне побуждает меня рубить дрова, чтобы согреться ночью, и приготовить постель.

– А я поймаю зайца или дикого кабана… о, остановимся на зайце. Я чувствую уважение к словам друида.

Он взял лук и стрелы, отложив в сторону копье и короткий меч. Зигрун взяла топор и пошла рубить дрова.

Когда спустилась ночь, они устроились в жилой комнатке самого маленького домика в покинутой деревне. Огонь в очаге распространял приятное тепло, рядом стоял вертел с остатками жареного зайца. Они сняли свою теплую одежду и приготовили себе ложе из меха. Сейчас на них была только их шерстяная одежда, под ней на Велоксе были длинные штаны, привычные для всех германцев. С тех пор как наступила зима, он знал, какой практичной и удобной одеждой были эти простые штаны.

Они пили чай. Зигрун приготовила его из плодов шиповника, которые нашла в зарослях на краю леса, он был вкуснее любого вина. Веки у нее после этого длинного дня отяжелели, и она испытующе посмотрела на Велокса.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она.

– Отлично, путешествие меня не утомило, есть легкая усталость, но завтра утром я проснусь свежим. Для тебя это не слишком большое испытание? Я не хотел бы, чтобы путешествие повредило ребенку. Мы должны провести зиму здесь, дальнейшее продвижение может быть тягостным.

Зигрун покачала головой.

– Давай дождемся утра и тогда решим. Перед нами ночь. Длинная ночь.

Зигрун улыбнулась – она снова ощутила глухое давление в животе.

Она тосковала по объятиям возлюбленного, хотя они каждую ночь лежали, тесно прижавшись друг к другу. Однако здесь было нечто другое. У них снова была крыша над головой, теплая постель, огонь, сытная еда.

Он расстегнул платье Зигрун и провел рукой по ее животу, который сейчас заметно округлился. Она хихикнула, когда его рука опустилась ниже, она знала о его сокровенном желании.

Она сняла свое платье и сбросила с плеч рубашку.

Его голос понизился до шепота, когда он губами коснулся ее живота и при этом бормотал что-то, будто молясь. Пальцы Зигрун скользнули между ее бедрами и указали ему путь к расцветшему цветку. Его глаза затуманились желанием, и он застонал. Его губы ласкали ее лоно, ее твердый живот, двинулись вверх к ее груди, и она отяжелела, словно зрелый плод.

Дрожь охватила его тело. Он попеременно целовал то одну, то другую ее грудь, и ей хотелось кричать от желания. Влажный ночной воздух был наполнен их ликованием.

Здесь, в этом враждебном мире, он особенно остро ощутил, каким удивительным было это теплое тело, каким чудесным волшебством было их полное нежности соитие. Его ноздри трепетали от сдерживаемого желания, пока он глубоко вздохнул.

Это было нечто большее, чем знакомое сладостное освобождение их плоти, с блаженством которого их тела были уже знакомы. Она вспомнила, что было время, когда она боялась их соединения, и если бы она и дальше продолжала бояться, то он не пробудил бы в ней это чудесное чувство.

– Пожалуйста, люби меня, – выдохнула она дрожащим голосом.

– Мне не нужно ничего другого, – прошептал он хрипло.

Их ноги скрестились в сладком объятии, и только ее горячее дыхание поднималось к грубо обтесанным балкам потолка.

Глава 16

Благословение Верцуликса

Огонь в очаге догорел, и зимний холод проник сквозь стены жилья.

Зигрун и Велокс лежали под пушистыми мехами, погруженные в глубокий сон. Хотя его руки крепко обнимали ее тело, дух ее витал в эти ранние часы где-то еще.

Она находилась в уютном жилье, а рядом в хлевах беспокойно теснились отельные коровы и ожидавшие приплода овцы. Ленивый весенний ветерок проходил через открытые двери и распространял сладкий аромат жасмина и свежевспаханной земли. Рядом, на шкуре, она увидела голову мальчика, розового и крепкого, с нежными прядями светлых волос на головке. Он протягивал к ней руки. Она взяла его и вышла с ним из дома. По двору бегали куры и гуси, собака гоняла дерзких скворцов, которые громко ссорились в позеленевших кустах. Она увидела белобородого мужчину в светлом одеянии, спускавшегося с холма. Вокруг его головы был венок из дубовых листьев. Он воткнул в землю палку, и внезапно из нее выросли зеленые ветки и красные бутоны. Бутоны распустились в ароматные розы.

Старый друид сорвал один цветок и разбросал его лепестки по земле.

Она заметила, что ее тело округлилось.

Она взглянула на него.

– Ты принадлежишь этому месту, – сказал он. – Вы оба принадлежите этой стране.

– Ты можешь меня видеть? – спросила она растерянно.

– Конечно, ночная путешественница. Разве ты еще не распознала свою силу? Не трать ее даром. Твое предназначение – давать жизнь. Приходи, пока не будет слишком поздно.

Он сделал нетерпеливый жест, и она вернулась назад, в настоящее, в свое тело, теплое и мягкое, лежащее в объятиях Велокса. Она все еще ощущала сладостное удовлетворение, которое следует за соитием, и прижалась к нему. Она вдыхала мужской аромат его тела и нежно касалась его. Велокс застонал от удовольствия, и она почувствовала, как в нем снова зародилось желание.

Зигрун откинула меховое одеяло и поднялась. Звонко смеясь, она выбежала на улицу, натерла свое тело снегом, так что кожа сильно покраснела, и оделась.

– Вставай ты, лентяй, у нас еще полным-полно дед, нам нужно добыть мяса для путешествия, ты должен пойти на охоту, а я его приготовлю. Завтра на рассвете мы отправляемся.

– Куда?

– Назад, в Галлию.

– Откуда такое внезапное решение?

– Верцуликс послал мне знак.

Он замолчал и внимательно посмотрел на нее. Глаза у нее были ясными и задорно блестели, щеки порозовели, как у спелого яблока. Он схватил лук и стрелы.

– Велокс!

– Да?

– Ты не хочешь сначала одеться?


Лошади были тяжело нагружены провиантом, так что Велокс предпочел идти пешком, позволив ехать верхом только Зигрун.

Ударили суровые морозы.

Прощание с Неей далось Зигрун тяжело. Ей было горько сознавать, что эта женщина – последняя из ее народа, кого она видит живой, и что ее жизнь завершится в течение зимы. Она исчезнет из этого мира так же, как и люди ее племени, которые отправились странствовать в неизвестные дали в поисках земли. Но земли для них не было.

Дорога назад была более тяжелой. Продвижение осложнялось не только глубоким снегом и холодом, но беременность мешала Зигрун ехать верхом. Хотя она чувствовала себя неплохо, ее больше не тошнило и благодаря охотничьему искусству Велокса она не страдала от голода, но все-таки тряска на лошади мешала ей.

Велокс настаивал, чтобы они больше не ночевали в холодных хижинах, а просил, если они встречали крестьянские дворы гельвециев, устроить их переночевать в сене. Большинство жителей гор, которые, подобно галлам, жили преимущественно скотоводством, были людьми замкнутыми и сдержанными. Но вместе с тем и очень гостеприимными. В благодарность Велокс делился с ними дичью, и их устраивали на ночлег в сене над хлевами и позволяли их лошадям покормиться сеном с горных лугов.

Когда их спрашивали о причине и цели их путешествия, Велокс, не краснея, рассказывал трогательную историю о поручении короля арвернов Антекуса найти мудрую женщину из племени кимберов.

Зигрун охотнее всего зажала бы уши руками, когда Велокс рассказывал эту историю, приукрашивая ее выдуманными деталями, однако и ей казалось, что будет лучше ничего не рассказывать об истинных причинах их далекого путешествия. Так как волосы у нее все еще не отросли в полную длину, она заплетала их в косички, которые закрепляла на висках, как это делали женщины некоторых германских племен. Так она избегала неприятных вопросов, потому что и у гельвециев женщина с отрезанными волосами считалась осужденной и изгнанной из племени. Кроме того, Зигрун обычно надевала на голову шерстяной платок из-за холода, и ее прическа не бросалась в глаза.

Во время их однообразного медленного продвижения Велокс выучил северный язык. Язык галлов несущественно отличался от германских диалектов. Велокс выказал себя очень способным учеником и тут же применил свои новые познания, чтобы на следующем крестьянском дворе, на котором они попросили о ночлеге, рассказать свою историю еще более изобретательно.

Они избегали на дороге только бродячих торговцев. Те могли оказаться римлянами, обратить внимание на их странное передвижение в этой негостеприимной местности, рассказать об этом в Риме и тем самым направить на их след. Северные торговцы также могли рассказать в Риме о встрече со странной парой и подвергнуть их той же самой опасности. Для всех они должны были быть воином Велоксом при дворе короля галлов Антекуса и его молодой женой.

Однако тяжелое путешествие потребовало свою дань, когда Зигрун однажды почувствовала боль в спине и не могла больше ни ехать верхом, ни бежать. Велокс очень обеспокоился, и они постучали в дверь ближайшего крестьянского двора.

Здесь их тоже гостеприимно приняли, и женщины старшего возраста стали ухаживать за Зигрун, которую мучили боли.

– В твоем состоянии ты не можешь ехать дальше, – заметила одна из женщин и посмотрела на живот Зигрун. – Тебе вообще нельзя больше ездить, оставайся здесь и рожай ребенка.

– Нет-нет, – отказалась Зигрун, – мой муж должен вернуться ко двору короля, и он ни за что не оставит меня здесь одну.

Старуха с сомнением покачала головой.

– Ты можешь потерять своего ребенка, – возразила она, – это слишком опасно.

– Я достаточно сильна, и у меня есть теплая одежда, – воспротивилась Зигрун и снова скривила лицо от боли. Женщины отошли назад, чтобы посоветоваться, потом они отодвинули скамьи, и столы, сильнее разожгли огонь и отослали мужчин прочь.

– Что с ней случилось? – спросил Велокс.

– Ничего, что касалось бы мужчин, – ответила одна из женщин и энергично выставила его за дверь.

Встревоженный, он последовал за мужчинами, которые отправились на пивоварню. Пока женщины занимаются своими медицинскими ритуалами, можно в утешение опустошить пару кувшинов пива. Это позволит приятно провести время и согреет их.

Женщины принесли кувшины с тайными микстурами и связки различных трав, из которых они приготовили чай, и дали его выпить Зигрун. Вскоре Зигрун почувствовала сонливость, ей стало хорошо и легко, поэтому она лишь каким-то шестым чувством заметила, что женщины подвели ее к огню, сняли с нее одежду и натерли ее тело какой-то жидкостью. При этом они бормотали таинственные формулы, похлопывали маленькими палочками, на которых были вырезаны руны, по животу Зигрун и проделывали вокруг нее странные танцевальные движения. В помещении стало очень жарко, и женщины впали в экстаз. Они призывали духов, чтобы помочь нерожденной жизни. Потом они замотали Зигрун в теплые платки и уложили спать на широкой деревянной кровати.

– Вы видели, что волосы у нее довольно короткие? – спросила одна из женщин, пока они выносили свои тайные микстуры.

– А на правой руке у нее выжжен странный знак. Это не руны и не картинки, это похоже на письменные знаки, которые иногда используют римские торговцы.

– Ты думаешь, что она не из галлов?

– Она светловолосая, у нее голубые глаза, она происходит из северной расы. Кроме того, она говорит на нашем языке.

– А я вам говорю, с ней что-то не так, может быть, воин похитил ее.

– Нет, похоже она очень влюблена в него, это видно, когда она глядит на него. Он тоже, кажется, очень ее любит.

– Какое нам до этого дело? Она в нужде, и мы должны ей помочь.

– Кроме того, будет лучше, если мы ничего не скажем об этом мужчинам.

Другие женщины кивнули.

– Так, – сказала самая старшая среди них, – после всех этих трудов мы все заслужили кувшин пива. Евига, – позвала она служанку, – принеси нам кувшин из пивоварни, если мужчины не все еще выпили.

Они рассмеялись и сели за длинный стол.

Служанка Евига взяла кувшин, набросила на себя плащ и побежала по заснеженному двору к пивоварне, оттуда раздавалось громкое пение.

Мужчины выпили много пива и были в хорошем настроении.

Велокс сидел между ними и тоже пил, однако, когда появилась служанка, он обеспокоенно поднялся.

– Как дела у Зигрун? – спросил он служанку, пока она наливала в кувшин пива. Та кокетлива подняла глаза.

– Вы так беспокоитесь о своей жене, благородный воин? – спросила она и улыбнулась, позволив плащу соскользнуть со своих плеч.

Она была круглой и розовой, ее голубые глаза излучали серебристые звезды, а губы алели, как ягоды рябины.

– Конечно, я беспокоюсь о ней, – ответил Велокс. – Итак, что с ней?

– О, ничего серьезного, – ответила она уклончиво, схватила кувшин и протиснулась мимо него к выходу. Он крепко схватил ее за руку и удержал.

– Что значит «ничего серьезного»? – резко спросил он.

Щеки у девушки покраснели. Этот воин был очень силен и чрезвычайно хорош собой. Она снова кокетливо посмотрела на него.

– Ей требуется покой, ей надо отдохнуть, вы не должны ехать дальше и вы не должны сегодня ночью быть с ней.

– Почему? Что ты имеешь в виду?

– Она очень устала, вы к ней явно слишком требовательны, женщине в таком состоянии нужен покой. – Она многообещающе улыбнулась. – Однако из-за этого ваше ложе не должно быть холодным, благородный воин.

Польщенный Велокс с облегчением улыбнулся. Однако тут же нахмурился.

– Где она сейчас?

– Она спит, и вы не должны мешать ей выспаться. Я сейчас отнесу кувшин женщинам. Для меня было бы честью, если бы вы выпили со мной кружку пива за здоровье вашей… жены.

Велокс уже опустошил несколько кувшинов пива и не заметил, как странно она произнесла слово «жена». Он отправился на сеновал над конюшней и вскоре крепко заснул.

Служанка нашла его громко храпящим, когда немного позже забралась на сеновал. С любопытством она посмотрела на прекрасного богатыря с атлетической фигурой. Он положил голову на узелок, меховой плащ небрежно валялся рядом с ним. Она осторожно подвинула его кожаный жилет и расстегнула пояс. На нем была шерстяная одежда, которую носили все племена севернее Альп: длинные штаны, рубашка с поясом и толстый шерстяной жилет. Должно быть, он был воином короля, потому что одежда у него была роскошной и дорогой.

Она приподняла его рубашку и скользнула рукой вдоль его живота. С восторгом она ощутила под его гладкой кожей твердые мускулы. Смело она позволила своей руке двинуться дальше, под его штаны. Велокс шелохнулся и что-то пробормотал. Евига остановилась, однако он снова заснул и захрапел. С покрасневшими щеками она продолжила свое исследование и тихо вздохнула, когда ее пальцы коснулись великолепного признака его мужественности. Она осторожно начала гладить его, и, к ее радости, под ее руками что-то зашевелилось. Велокс снова двинулся, по его лицу скользнула улыбка.

– Пила, что ты делаешь? – пробормотал он, не открывая глаз.

Евига замерла. Кто такая была Пила? Кроме того, он говорил на латыни, языке римских торговцев. Она продолжила свою игру, вытянулась рядом с ним в сене и нашла его губы. Велокс крепко обнял ее своими руками. Он охотно позволил себя поцеловать и жадно чмокнул, когда она на одно мгновение отстранилась от него.

– Разве я не говорила, что ты ненасытный? – прошептала она и снова поцеловала эти желанные губы. О, он чудесно целовался, хотя, как мешок с мукой, валялся в сене, когда Евига придвинулась к нему. Она расстегнула свою кожаную куртку и отодвинула в сторону ткань своей шерстяной рубашки, затем положила его руки себе на грудь.

Лицо его расплылось в довольной улыбке, и он так страстно надавил на ее полную грудь, что она громко вздохнула. Теперь для Евиги уже не было отхода, она провела рукой по его волнистым волосам, которые достигали плеч и были закреплены узкой кожаной лентой надо лбом.

Она предложила ему свою грудь, и он губами нашел твердые маленькие соски, чтобы ласкать их. Взгляд Евиги затуманился от похоти и удовольствия, и, посмотрев на его штаны, она заметила, что ее усилия имели успех.

– А теперь вперед, галльский петух, оправдай свое имя, – выдохнула она и уселась на него верхом. Ее колени справа и слева прижали его бедра в сене. Она отодвинула в сторону его меч, прижавшийся к его колену, и замерла: это был короткий римский меч с широким клинком и изящным рельефом на рукоятке. У галльских воинов были другие мечи. Она наклонилась, чтобы точнее рассмотреть меч, и заметила, что на нем были выгравированы бог войны Марс в римском вооружении и такие же письменные знаки, какие были у женщины на руке.

Евига приподняла брови. Вот оно что, с обоими было что-то не так. Ни в коем случае это не могли быть галлы, хотя они и похожи на них.

– Ромелия, ты слишком тяжелая, – проворчал он со все еще закрытыми глазами.

Евига чуть-чуть отодвинулась. Ромелия? Кто это? До этого он называл другое имя, а женщину в доме зовут Зигрун, так она сама сказала.

Евига подождала, пока он снова не успокоился. Рукой она ухватилась за его фаллос, чтобы помочь ему, когда он проникнет в нее.

– У тебя холодные руки, Атенаис, – пробормотал он и схватил Евигу за бедра. Он еще раз коснулся грубой ткани, затем раскрыл глаза.

– Зигрун?

– Она спит, – заверила его Евига, – вы можете удовольствоваться мной, если вам нравится. А вам, кажется, нравится, благородный воин.

Раздраженным движением он столкнул с себя служанку и с недовольством заметил возбуждение своего члена. Он быстро натянул на себя штаны.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Клаудиус угрюмо.

– А что обычно делают в сене? – оскорбленно ответила Евига и снова приподняла свою рубашку. – Что делают, когда собираются немного позабавиться друг с другом? Моя грудь вам, кажется, понравилась.

Он посмотрел на ее грудь, выпиравшую из корсажа.

– Это была ошибка, – пробормотал он смущенно.

– В Галлии все воины верны своим дамам? – дерзко спросила Евига. – Или же вы дали обет целомудрия вашему королю?

– Откуда мне знать, что делают воины в Галлии? – рассерженно проворчал он. – Я хочу пива.

Клаудиус поднялся, зашатался и рухнул на пол у ног своей лошади. Ругаясь, он снова поднялся и, шатаясь, пошел назад к пивоварне, где крестьяне и батраки все еще продолжали петь и пить.

Евига в бешенстве прикусила губы и снова оделась. Она даже не приложила труда, чтобы удалить со своих волос и одежды соломинки.

– Где ты была? – встретили ее вопросом женщины, когда она вернулась в теплое жилое помещение. Евига промолчала и многозначительно улыбнулась.

– Ой, посмотрите, она валялась в сене, как собака в течке, – хихикнула одна из женщин.

– Ну и что, каждая бы из вас позавидовала мне, если бы узнала, с кем я там валялась.

– Ах, ну и с кем?

– Расскажи!

– Ну, рассказывай же!

– Это был чужой?

– Да, это был чужой, – Евига наслаждалась своим триумфом, – и я скажу вам, они что-то скрывают. Вокруг них какая-то тайна.

– Откуда ты взяла?

Евига наклонилась, и женщины подвинули свои головы к служанке, потому что та понизила свой голос до шепота.

– Он называл меня Пилой, Ромелией, Атенаис или чем-то похожим.

– Ну, и что это такое?

– Имена. Имена его наложниц или рабынь или что-то вроде этого. Эта женщина не его жена, и с ним римский короткий меч с такими же знаками, какие выжжены у женщины на руке.

Женщины смотрели на нее, раскрыв глаза.

– Ты уверена?

– Абсолютно уверена. Я была очень близко к нему, на нем. О, ну у него и способности, наши увальни с ним не сравнятся. А тело у него, как у римского бога, о котором нам рассказывал торговец солью, однажды продавший нам маленькую фигурку. И знаете, что еще?

Женщины застыли с раскрытыми от удивления ртами и смотрели на служанку с восхищением.

– А тебе с ним понравилось?

Евига откинула голову назад.

– Мое дело, – сказала она только и ухмыльнулась, полузакрыв глаза. – Он плохо переносит пиво, он опьянел после пары кувшинов. Северяне не пьянеют так быстро от пива, как он. Ведь в Риме пьют вино.

– Что же нам делать?

Женщины беспомощно переглянулись.

– Дадим ему напиться, пока он совсем не опьянеет. – Евига по-боевому подбоченилась. – Потом мы его разоружим и запрем в клетке, в которой мы держали медведя. Оттуда он не выберется, а затем пусть мужчины решают, что с ним делать.

– Да-да, мы так и сделаем.

Женщины вскочили на ноги и выбежали во двор. Из пивной все еще раздавалось громкое пение, хотя оно стало более невразумительным и казалось, что поют уже не все бражники.

Евига заглянула в дверь. Несколько мужчин еще, шатаясь, сидели на скамейках, но было только вопросом времени, когда они свалятся на пол, где, уже опьянев, спали другие. Среди них лежал и Велокс. Женщины достали из сарая медвежью клетку и поставили ее посреди двора. Они тихо проскользнули в пивоварню, подхватили Велокса за руки и за ноги и вытащили его оттуда. Объединенными усилиями они засунули его в клетку и задвинули засов.


Велокс проснулся, когда по его лицу скользнуло что-то влажное. Он с трудом открыл глаза и взглянул на восходящее солнце. Перед ним стояла, махая хвостом, собака, она просунула язык через решетку и лизнула его в лицо. Растерянный Велокс хотел выпрямиться и стукнулся головой о решетку. Что случилось?

Он тряхнул перекладины, затем схватился за свой меч. Однако перекладины оказались очень крепкими, а меча у него не было.

Он взревел, как раненый хищник, и женщины выбежали во двор. Двое мужчин также высунули свои растрепанные головы из пивоварни и с удивлением посмотрели на необычное явление.

– Не кричи так, подлый лжец, иначе мы тебя успокоим раскаленным железом. Кто ты и что тебе нужно у нас?

– В чем дело? Я же сказал вам, что меня зовут Велокс и что я посланник короля арвернов.

– Ты носишь римский меч. Насколько мы знаем, галлы отлично куют оружие, их мечи самые лучшие из всех. Посланник галльского короля должен носить галльский меч.

– Чепуха! Я купил его у римского торговца.

– Только послушайте, – насмехались женщины, – он снова рассказывает нам сказки. Как и сказку о своей жене, которая совсем не его жена.

– Зигрун? Что с Зигрун? – Велокс почти потерял власть над собой.

– Она твоя наложница или рабыня? Где ты ее украл? Ты и нас хочешь украсть? Смотри-ка сюда, мы все крепкие, и на рынке за нас заплатят кучу денег.

Одна из самых дерзких женщин приподняла свою шерстяную юбку и показала Велоксу свои крупные обнаженные ягодицы, другие хрипло и насмешливо расхохотались.

– Вы дуры, – послышался внезапно из дома ясный громкий голос. В дверях стояла Зигрун, почти касаясь головой косяка. Она строго смотрела на собравшихся. – Как вы могли коснуться его меча, который заколдовал друид Верцуликс. Кто его коснется, того настигнет смерть. Это – магический меч, он может перелетать из руки в руку, однако только у того, кто избран для этого.

Зигрун заклинающе подняла руки, и женщины в испуге отпрянули.

– Ты тоже рассказываешь нам сказки, чтобы его спасти, – закричала одна из женщин.

Зигрун снисходительно посмотрела на нее.

– Он, – произнесла она и указала вытянутой рукой на Велокса, – он спас меня из пещеры дракона. Да, я была рабыней и должна была стать жертвой жестокого дракона, который хозяйничал в пещере далеко на севере. Потом прибыл этот благородный воин с заколдованным мечом и убил дракона. Тотчас отпустите его, чтобы он мог рассказать об этом королю.

Женщины некоторое время смущенно молчали.

– Мы тебе не верим. Где доказательства, что он убил дракона? Где голова дракона или его лапа?

У Велокса волосы встали дыбом на голове. Зигрун, по меньшей мере, умела рассказывать сказки так же хорошо, как он сам, однако эти фурии загнали ее в западню.

– Ха! – воскликнул он. – Зачем мне таскать с собой падаль, если у меня есть с собой живое доказательство. Я везу с собой домой ту, которая должна была стать жертвой.

– А от кого она беременна? От дракона? – смеясь, заорали женщины.

– Он вам докажет, глупые вы женщины. – Зигрун откинула свою голову назад. – Он будет драться с самым сильным из ваших мужчин здесь, во дворе, и он со своим магическим мечом победит. Тогда вы с миром отпустите нас и король Антекус вознаградит вас.

– А если это правда? – взволнованно шепнула одна из женщин.

– Он должен доказать.

Между тем мужчины уже столпились вокруг клетки и молча с изумлением смотрели на эту сцену.

Велокс с отчаянием вцепился в перекладины клетки – в висках стучала барабанная дробь. Он ни в коем случае не смог бы выстоять в борьбе против одного из этих великанов, пока в голове бушевало это германское варево.

Ему нужно выспаться, поесть, ему нужны тепло и покой.

– Кто будет драться против него? – услышал он требовательный голос Зигрун. – Кто обладает мужеством отчаявшегося?

Никто не двинулся.

– Разве вы сильны только на словах? – насмехалась Зигрун. – И прячетесь за спинами ваших женщин?

Мужчины недовольно заворчали, потом один выступил вперед. Он был молод и крепок и, по меньшей мере, на полголовы выше Велокса.

– Я буду драться, – сказал он и распрямил свою грудь. – Сейчас, немедленно.

– Пила, прекрати, – сказал Велокс на латыни, чтобы крестьяне его не поняли, – у меня раскалывается голова, и этот бык растопчет меня, как свиной пузырь.

– Напился, – прошипела она. – Ты за это время стал уже почти германцем.

Она подняла голову и громко сказала:

– Твое нетерпение делает тебе честь, молодой воин, однако это поединок, за которым будут наблюдать боги, поэтому мы не должны гневить их, а соответствующим образом подготовить бойцов. Им предстоит горячая баня, последний обед и молитва с ритуальным жертвоприношением. Сейчас утро. Вы оскорбите Циу, если будете бить друг друга перед его ликом, или же у вас другие обычаи?

Все смущенно опустили головы.

– Итак, отпустите его и дайте ему то, что полагается. Я буду вашей заложницей до тех пор, пока борьба не закончится.

С облегчением вздохнув, Велокс выбрался из клетки. Зигрун повернулась и молча исчезла в доме.


Когда солнце зашло за горы и их вершины загорелись красным огнем, жители собрались в круг во дворе. В середине стоял Велокс, напротив него – молодой гельвеций, один из сыновей крестьянина. Оба они обнажили верхнюю часть своего тела и правой рукой оба сделали медленный круг вокруг себя своими мечами. Затем юноша прыгнул вперед и ударил мечом Велокса. Тот искусно уклонился.

Тяжесть удара чуть было не сбила его с ног, противника нельзя было недооценивать. Это стало ясно между тем и Зигрун. Она не знала, сможет ли еще раз помочь ему, призвав духов и демонов, а если да, то выйдут ли они с этого двора живыми. Здесь поможет только чудо и опыт Велокса.

Она сжала руки.

– Иди, гладиатор, покажи, что ты еще не разучился драться! Ты слышишь ликующую толпу, ты видишь прекрасных женщин, которые кивают тебе, ты ощущаешь запах кожи, пота и крови? Ты слышишь рев льва и фырканье пантеры? Покажи им, что ты самый великий гладиатор Рима. И самый великий гладиатор во всем мире!

Велокс снова и снова искусно уклонялся от ударов противника, и стоявшие вокруг мужчины заворчали. Они хотели видеть борьбу, а не тактическую игру, однако Велокс не позволил себя смутить. Он видел пот на лице юноши и заметил, как много силы тот вкладывает в свои удары.

– Иди ты, дикий германец, – ликовал Велокс, – я не боюсь твоих внушающих страх ударов, это лишь энергия твоих мускулов. Ты забываешь использовать свой мозг, это твоя ошибка, твоя смертельная ошибка. Продолжай, трать свои силы.

Заходящее солнце осветило обоих борцов сказочным красным светом. Как гиганты из мира богов они танцевали один вокруг другого, и земля сотрясалась под ними. Сила молодого гельвеция постепенно начала спадать, и Велокс стал теперь отражать его удары. Мечи сталкивались, звеня, его противник тяжело дышал, лицо его было искажено гневом. Он вкладывал в свои удары всю силу, но не достигал намеченной цели, ему не удавалось ранить странного незнакомца или найти его слабое место. Тот или парировал удары, или уклонялся от них.

Постепенно Велоксу надоела игра. Издалека он видел Зигрун, которая стояла со сжатыми руками. Ее глаза, не отрываясь, смотрели на борцов. Жаркое чувство охватило Велокса. Так она стояла в ложе Валериуса и глядела на него вниз, и… он победил! Он победил для нее.

– Конец танцам, – закричал Велокс. – Я не твоя невеста, вокруг которой ты можешь прыгать как козел.

Он насмехался и с удовольствием заметил, что его противник снова впал в гнев.

– Сейчас я покажу тебе, как дерутся боги.

– О, Велокс, держи язык за зубами, – прошептала Зигрун и снова сжала свои руки.

Велокс ускользнул от двух или трех ударов, отразил следующие и снова ускользнул. Затем он поднял свой меч к небу.

– Луг,[13] дай мне силы, – проревел он.

В то же мгновение желтый луч заходящего солнца проскользнул между двумя вершинами гор и заиграл на острие его меча. Желтая молния задрожала на металле и ослепила стоявших вокруг и его противника. Они в испуге закричали. С ловкостью пантеры Велокс прыгнул вперед и в бешеном темпе стал наносить удары юноше. Удивленный и растерянный, тот оборонялся от града ударов. Брызнула кровь. Велокс несколько раз ранил его. Теперь с быстротой молнии он перебросил меч в свою левую руку и снова напал. В растерянности юноша искал оружие, которое внезапно выскочило с другой стороны.

В смертельном страхе он закричал. Он еще оборонялся и пытался отражать непривычные удары слева.

Затем меч снова оказался в правой руке Велокса, и оружие противника, описав высокую дугу, отлетело прочь. Юноша качнулся назад и упал.

Велокс прыгнул вперед и обеими руками направил острие своего меча на грудь лежавшего перед ним юноши. Зрители издали крик ужаса.

– Остановись! – Звонким голосом Зигрун перекричала всех, и Велокс остановился. Он поднял вопросительный взгляд. Нет, он стоял не на арене Рима, это был не гладиатор, и никто не приветствовал его ликующими криками.

– Он проиграл свою жизнь, однако боги оказывают милость. Поднимись, юноша, и выкажи знаки уважения своему победителю.

Зигрун вошла в круг и посмотрела на зрителей, которые молча сидели на корточках вокруг и смотрели на нее.

– Он сохранит свою жизнь, если вы выполните наше желание.

– Мы выполним любое желание, – пробормотал крестьянин.

– Еще сегодня вечером мы уедем, дай нам свои сани, за это мы подарим тебе жизнь твоего сына.

Крестьянин бросился перед Зигрун в снег.

– Это твое желание будет выполнено немедленно, – закричал он, и батраки кинулись запрягать лошадей в сани. Служанки принесли их узлы, пока Велокс одевался.

– А ты, – сурово сказала Зигрун и указала на Евигу, – ты возьмешь этого юного борца в мужья еще в этом месяце. Ты совершила предательство, которого боги тебе не забудут. Если ты хот